Избранное
Шрифт:
Чувствуя приближение стаи, Ефим высунулся из стога, дотянулся до цепи и снял ее с кола. Рывком подтянул к себе волка. Внутри себя он слушал холодящую веселость.
— Молодца, молодца, Гаденыш… Скоро начнем потеху… Идут твои, ей-богу, идут…
Ефим пристально вглядывался в сумрак и наконец углядел слева сперва неясно, затем все отчетливей и отчетливей прыгающие зеленые искорки.
Гаденыш захрипел, натягивая цепь, потом задом, задом начал прижиматься к стогу…
Гаденыш увидел волков. И ему стало почему-то страшно…
Ефим подождал еще маленько, потом пальцами разжал карабинчик цепи и пихнул в напружиненную спину волка. Гаденыш отскочил было, но тут же вернулся назад, к стогу.
«Сколько же их? — лихорадочно думал Ефим. — Вон огоньки, вон… добрая шайка…»
Волки обходили стог справа, и впереди бежал сильный широкогрудый самец. Он уже углядел Гаденыша и, презрительно ухмыльнувшись, приближался к нему, думая с ходу смять незнакомца.
Ефим допустил его метров на двадцать и вдруг неожиданно для самого себя выскочил из стога, приложился и послал первый заряд в широкогрудого. Мгновенно перевел ствол и еще раз нажал на спуск.
— А-а, падлы! — кричал Ефим, переламывая централку и пихая в стволы патроны. — А-а!
Гаденыш прижался к его ногам. Патрон, видно раздутый, не входил в ствол. Ефим озверел. Гильза подалась, но ненамного.
Ефим заскулил от ненависти, а волки, сбитые первыми выстрелами, теперь снова приближались к стогу, обходя Ефима справа. Он выхватил нож, подцепил за шляпку патрон, потащил его обратно, кусая губы и матерясь.
А Гаденыш видел обоими глазами, как слева, по кустарю, в спину Ефиму заходила длинная тощая волчица. За ней, след в след, шли еще два волка. Ветер шел от Гаденыша, и он никак не мог поймать нужный ему сейчас запах-ответ…
Ефим все еще ковырялся с ружьем. И когда наконец раздутая гильза выскочила, освободив чок, и Ефим сунул в него новый податливый патрон, захлопывая ружье, Гаденыш понял — сейчас будет конец. Волчица приблизилась на длину последних, самых способных для взятия чужой жизни шагов. Сейчас будет скачок… И только теперь дошел до сознания Гаденыша запах волчицы… Она прижалась на секунду к земле и — прыгнула… А навстречу ее прыжку поднял себя над землей Гаденыш…
Ефим почувствовал, как сжался у ноги Гаденыш. И машинально повел в его сторону стволом. Он увидел его прыжок, только не понял, навстречу чему. Злость, ослепительная и громкая, подняла стволы на уровень летящего волка и выбросила из них горячую, взвизгнувшую картечь…
Гаденыш умер мгновенно, так и не узнав, что убит…
Он летел, продолжая полет, потому что в каждую клеточку его тела навсегда вошла решимость последней, отчаянной воли.
Может быть, он предавал этим полетом Ефима и обретал свою свободу…
Может, спасал летящую навстречу смерти свою мать…
А может быть, его последний прыжок предназначался Ефиму, потому что — это Гаденыш знал — волчица ошибиться не могла…
Громыхнул еще выстрел, но его Гаденыш не слышал…
В черной шкуре горизонта обозначился светлый порез — проглянулась луна. Поперек луговины призрачно задрожал на снегах зыбкий серебряный мост…
Москва
Март — июнь 1968 г.
РОМАН СО СТРЕЛЬБОЙ
Иогану Никитину и Якову Железняку
посвящаю
Утро значилось только по часам. Минск вставал и шевелился в темноте. Октябрь ссыпал на него мелконький дождик, и змеиные головы уличных фонарей истекали бледноватым, тягучим ядом.
Я сошел с автобуса на автостанции возле тракторного завода. В мокром воздухе стоял крепкий, винный запах осени. Вокруг расслаивались плотные людские пыжи, которыми были натуго запрессованы подъезжающие машины; в нашем автобусе, пока мы докряхтели от спортлагеря «Стайки» до Минска, тоже — не то чтобы яблоку упасть, пуговке, простите, брючной, некуда было бы откатиться…
Примятый и праздный, я медленно шел по кругу станционного котлована, подыскивая нужные цифры того маршрута, что доставит меня в центр города, а оттуда, троллейбусом, я и попаду на аэровокзал.
Я не спешил, времени было достаточно, и в душе сохранялся утренний элегичный порядок, что возникает порой в чужих городах, из которых отъезжаешь, так и не успев познать их…
Только вчера я дослушал последние выстрелы — последнего в семьдесят втором году — Минского командного чемпионата страны по стрельбе и досмотрел на натуре финал своего замысла, что возник еще весной, в апреле, во Львове, куда меня вытолкнула из Москвы элегантная неотвязность одного журнального зава, которому я как-то неосторожно поведал — а разговор тогда случился сугубо мужской, про спорт, — что в свое время, двадцать лет назад, стрелял сам…
Зав буквально «обложил» меня со всех сторон своим чутко-ласкающим профессионализмом, и я, увлекаясь, легко припомнил когда-то пережитое, счастливое: просвеченное солнцем стрельбище, щемливо-тревожный запах отгоревшего пороха, азарт одиночества на линии огня, томительно-сладкое ожидание подтверждения уже отмеченной про себя пробоины и — сторожкое качание высокой травы под простреленным ветром…
И я согласился сделать попытку возвращения однажды пережитого, счастливого. И заставил отправить себя по обратной дороге к этому пережитому, счастливому, хотя и догадывался заранее, что вряд ли смогу настигнуть его…
Так я и шел по кругу минской автостанции, помахивал промокшим чемоданчиком, думал и, сам того не сознавая, как бы творил своеобразный круг почета городу, что щедро одарил меня грузом раздумий, связанных с миром стрельбы…
Может быть, я прощался с ним навсегда; вот приеду домой, помаюсь, помаюсь, напишу и — все… Хотя, возможно, у меня еще ничего и не получится…
Я воскресил в себе поджидающе-темный взгляд зава, его иронично-невидимую верхнюю губу под заржавевшей от курева подковой усов…