Избранное
Шрифт:
И мать еще была жива, староверка Настасья… А Полина тогда подрядилась работать семафорщицей на реке, вот и увела себя пораньше, до ледохода, на Сучок, рожать Василия…
Еще в сенках, разыскивая впотьмах ручку, Федор услышал какие-то звуки и подумал: поет она, что ли?..
А Полина стонала, потому как пришли уже схватки. Неровного света «летучей мыши» явно не хватало на избушку. Полинино лицо прятали тени, и от этого ее глаза становились еще глубже.
Федор подошел к ней и, стараясь быть спокойным, спросил:
— Давно?
— Уйди!
А на реке вдруг гулко вздохнул лед, и этот первый вздох реки напугал Федора. Полина видела, силясь удержать боль, как он торопливо доливал в фонарь керосин, поправил одеяло и сказал, уходя:
— Я скоро…
Ветер шел по речной долине вместе с ледоходом. Река рвалась из-подо льда. Ревела и дыбилась. Полина не знала, как бежал через реку Федор, как у самого берега все-таки провалился и его спасли лыжи, которые он держал в руке.
Потом уже, поздним утром, а может быть и совсем днем, пробился к Сучку буксирный катер, на котором привез Федор доктора. Он вбежал в избушку первым, молодой тот доктор, и первым увидал Полинины глаза и сразу понял: Полина стала матерью. В зыбком изменчивом свете глубокие глаза ее лучились теплотой. Доктор вышел в сени.
— Мы опоздали…
И Полина услышала, как заорал Федор:
— Как?!
— Да нет… Родила без нас…
Федор сунул в избушку голову и спросил странным голосом:
— С кем тебя, Полина Ивановна?
— Сын…
— Как назовешь-то?
Она не ответила. А немного погодя в избушку снова заглянул Федор, потому что доктор никого не впускал, и тем же странным голосом попросил:
— Назови Васькой…
А потом, еще через год, вернулся домой Ефим, простреленный и совсем не такой, каким был раньше… И в первый же день напился по-страшному, бился головой об стол, после схватил бутылку, и бежал с ней во двор, и бросал ту бутылку на огороде, и падал, и кричал:
— Не пройдешь, сука! Не пройдешь!..
Вспаханная земля огорода казалась Ефиму изрезанной танковыми гусеницами, а приземистая стайка поодаль — заходящим на их батарею «фердинандом». К нему, на таран, в скрежете и лязге, катилась наша «тридцатьчетверка»…
Ефим видел в панораме прицела, как сошлись, вставая на дыбы, машины, и даванул на спуск. Срикошетивший бронебойный отскользнул от квадратной башни «фердинанда», не найдя той точки, в которую посылал его Ефим, и врезался в бок нашему танку.
Полыхнул оранжевый сполох. Чадом охватило грызущиеся танки…
Ефим отлип от прицела, что-то крикнул заряжающему орудие Афанасию Круглову спекшимся ртом и, подхватив автомат, кинулся к дымному факелу…
— Стой! Назад! — остался где-то позади сорванный голос лейтенанта.
Ефим бежал по изрытой качающейся земле — и ничто не смогло бы сейчас остановить его… Ничто! Все то бесшабашное, русское, всегда жившее в Ефиме, несло его сквозь огонь… Каким-то звериным чутьем угадал Ефим, что вот сейчас, справа, где залегла немецкая пехота, возникнет пулевая строка. Пригнулся, упал на колени, уловив колкую боль в предплечье, выложил половину диска в мышиные мундиры, радостно отметив, что попал, а затем последним, отчаянным броском перенесся к танкам…
Один из танкистов горел. Ефим облапил горящего, свалил его на себя, чувствуя, как зашипело, когда он коснулся огня правым плечом…
Это продолжалось секунды. Потом Ефим снова и снова стрелял по черным силуэтам, а потом нес на себе назад, к батарее, тяжелое, безвольное тело…
Уже скатываясь в орудийный ровик, Ефим стал терять сознание, но все же успел запомнить кусок удивительно голубого неба, открывшегося над ним… В этом куске странно и неправдоподобно дрожал, возносясь все выше и выше, жаворонок… И Ефиму стало хорошо-хорошо…
…Гаденыш объявился на кордоне где-то вскоре после того, как забрали Ефима. И Полина отчетливо вспомнила про себя тот день, когда сильно загорелась от ночной грозы тайга на Перехвате и летали над дымным горизонтом пожарные самолеты. Пожарник-парашютист и принес на кордон дохлых волчат в рюкзаке. Парашютист хотел пить, а напившись, вывалил серую шерстистую кучу прямо на крыльцо, сказав:
— Вот, посля сдашь зверей… Я их порешил маленько. Некогда мне, а то бы сам деньги получил.
И вдруг в куче что-то зашевелилось. И привстал на ноги, тут же упав, один волчонок с разбитой, закровавленной головой. Пожарник наклонился, схватил живого за задние ноги и хотел ударить об землю, а Полина криком остановила его. Парень бросил волчонка в кучу, отер руку об стеганую куртку и сказал:
— Вот ведь, гаденыш! Живучий, падло…
Разом занялась весь день собиравшаяся пурга, и ударила, сама по себе закрывшись, дверь пристроя. А еще после, когда они уже лежали порознь и резанул по нервам неожиданный ной Гаденыша, Полина услышала в себе досель незнакомое, упругое желание, что комом скрутило низ живота, и она, повинуясь этому не истраченному еще ни разу желанию, приподнялась на локте и позвала Федора.
И пока тот торопливо рвал тесемки на спальном мешке, не веря еще ничему, Полина опять увидела тот причал, на который пришла тогда провожать уходящий на войну пароход.
— Полина…
— Ну?..
— Ну, если… Ну… я вернусь… а Ефим не вернется… Тогда…
Холодом хватануло Полину. Она поймала на себе пристальный взгляд матери, что стояла в толпе черных старух.
— Уходи… Уходи! Ефим здесь…
И сразу же возник рядом Ефим. Пьяный, душный, веселый. Он поймал железными пальцами Федорову рубаху и притянул его к себе.
— Што, Федька, а ведь ни разу я тебя ишшо не учил… Чему грузчиков учат. На-ко, на память!
Федор полетел в отступившую толпу…
— И запомни, поперечник мазутный, что я хоть на этой бабе и не венчан, и не декречен с ней, а была она моя и будет! По гроб!..
Федор медленно подходил к Ефиму. А Ефим, куражась, рванул на себе ворот шелковой рубахи и протянул навстречу Федору кукиш. Вокруг хохотали дружки Ефима. Федор вплотную придвинулся лицом к кукишу, покачал головой и, вдруг поднырнув под Ефимову руку, с размаху саданул тому под вздых. Ефим охнул и сел на дощатый настил пирса. И тут же засвистели милиционеры, пароход забухал гудком, военком закричал с мостика в железную трубу что-то важное и ударил портовый оркестр…