Избранное
Шрифт:
— Продолжай…
— Я сказал все, — отрезал Михеев. — Напомню только, повторю… Кряквина не тронь! Ох, не трогай его, Сорогин… Эту чашку тебе не склеить!
Ксения Павловна постучала в окно веранды. Тренер как раз причесывался. Увидел ее и, улыбаясь, сказал:
— Входите, входите, Ксюша.
— Сережа, мне нужна твоя помощь… — задыхаясь, выговорила Ксения Павловна.
— Я готов на все. Ради вас…
— Отвезите меня в Москву.
— Когда?
— Сейчас.
— Но… вы… — Он оглядел мокрое платье Ксении Павловны.
— Да нет… Я переоденусь. А вы приготовьте машину.
— Хорошо… А ужин?
— Наплевать на него! — вскрикнула она. — Мне надо, понимаете?
— Понимаю…
— Тогда через полчаса я у вас. Все! — Ксения Павловна зашлепала по мокрым ступенькам крыльца.
Кряквин шел по Москве. Было еще светло… Постоял у перехода через Пушкинскую улицу, пропуская машинный поток, вышел к Большому театру. У него спрашивали:
— Нет ли лишнего билета?
Кряквин мотал головой и то растворялся в многолюдье, то снова возникал. Шумела Москва, и никому сейчас не было до него дела.
Возле входа в гостиницу «Москва» Кряквин приостановился. Подумал. Потом решительно зашагал к «Гастроному», где быстро купил печенье, коньяк, лимоны, коробку конфет.
Поискал двухкопеечную монету. Опустил в прорезь автомата, но тут же дернул рычаг, забрал монету и направился к гостинице…
Лифт мгновенно доставил его на четвертый этаж. В номере Кряквин швырнул портфель в кресло, а сам развалился на кровати. Включил радио.
— В Москве закончил свою работу Всесоюзный актив работников горнодобывающей промышленности. Актив обсудил важные… — Вывернул звук.
Полежал с закрытыми глазами. Сел… Закурил. Подошел и распахнул окно. Номер мгновенно наполнился гулом вечерней столицы. Отсюда было хорошо видно, как трассируют по улице Горького похожие на дотлевающие угольки тормозные сигналы автомашин.
— «Гори, гори, моя звезда…» — спел Кряквин и снял с аппарата трубку.
Долго было занято, но он упорно вертел диск, повторяя и повторяя один и тот же цифровой набор. Наконец…
— Это такси? Девушка, милая, не могли бы вы направить таксомоторчик? Да?.. Прямо сейчас. Адрес? Пишите… Сивцев Вражек… ага… квартира одиннадцать. Во-от… Там необходимо будет взять одного человека и перевезти его в гостиницу «Москва». В номер четыреста двадцать первый. Точно. Кряквин моя фамилия. Да-а… Ну что поделаешь! Кря-кря. Мы такие… Пожалуйста. Прямо сейчас.
Он придавил рычажок и сразу же набрал новые цифры.
— Мать? Здравствуй. Это я.
— Слышу… — ответила трубка хрипловатым голосом. — Машина вышла?
— Да. Встречай. Мой номер в гостинице «Москва». Ага… Четыреста двадцать первый. Очко!
— Все?
— Пока все.
На другом конце повесили трубку. Кряквин возбужденно походил, походил по номеру, сбросил рубашку и прошел в ванную. Долго мылся, отдуваясь и фыркая, холодной водой. Достал из шкафчика свежую рубаху, причесался. Завалился на кровать.
Ксения Павловна лихорадочно переоделась. Белье… чулки… джинсовую, удлиненную, колоколом, юбку… Белый, весь испечатанный какими-то диковинными автомобилями прошлого века, батник-рубашку… Туфли… Когда в спальню вошел Иван Андреевич, она уже причесывалась возле зеркала, держа губами шпильки. Он посмотрел на ее порывистые, нервные движения и спросил:
— Далеко ли путь держим?
Она не ответила.
Иван Андреевич поднял с пола сброшенный Ксенией Павловной мокрый лифчик и повесил его на спинку кровати.
— Повторяем вопрос, — сказал он с усмешкой. — Далеко ли собрались?
Ксения Павловна видела в зеркало лицо Ивана Андреевича. Боковой свет торшера освещал только одну половину его. От этого лицо мужа показалось ей еще более старым и неприятным. Особенно неприятно смотрелась сейчас крупная бородавка на слегка раздвоенном, ровно подрубленном подбородке. Само лицо тоже ничего хорошего: одутловатое, с морщинами… И волосенки, реденькие, зализанные назад…
А Иван Андреевич видел сытое, стройно-тугое тело жены, ноги… рельефно обтянутый юбкой зад, покатые плечи… красиво закручивающийся на затылке глянцево-светлый комок волос…
— Ты что, дала обет молчания? — Он подошел к ней.
Ксения Павловна выдернула из губ последнюю шпильку, утопила ее в волосы и резко повернулась к Ивану Андреевичу:
— Ты… сволочь, Михеев!
Он опустил веки.
— Та-ак.
— Я ненавижу тебя! Ты мерзок, гадок, противен… мне! — жарко дышала, выкрикивая эти слова, Ксения Павловна. — Я все слышала, как ты продавал Кряквина… Я не знала, что ты такой мерзавец!.. Не подходи ко мне!.. Я еду сейчас к Алексею Егоровичу, понял? И я все расскажу ему, все-о!..
— Все? — не открывая глаз, тихо спросил Михеев.
— Все, все! — крикнула Ксения Павловна.
— И я тебе говорю теперь все.
— Что-о?! — оскалила белые зубы Ксения Павловна.
— Все. Уходи… А не то я тебя ударю… — перешел на свистящий шепот Иван Андреевич. Он открыл глаза, глядя на нее в упор, и Ксения Павловна попятилась от него… Черные, расширенные до предела зрачки Ивана Андреевича так и лучились багряным, донным светом ярости.
Дверь открылась без стука, только металлически звякнула рукоять, и на пороге кряквинского номера возникла невысокого роста, стройная женщина. Может быть, оттого, что одета она была в джинсовые брюки и замшевую потертую куртку, возраст ее сразу не ощущался. Седые волосы — мужской стрижкой, изрезанное глубокими морщинами лицо. Очень, чересчур даже, резкие черты…
Она стремительно вошла в номер, огляделась, коротко бросила:
— Здравствуй… — и тут же не спросила, а скомандовала: — Коньяк?
— Все в портфеле… — кивнул Кряквин на кресло. — Хозяйничай.
— Прекрасно. У тебя душно. Я скину эту жамшу… — Она нарочно исковеркала последнее слово.
— Да будь как у себя дома.
— Уж постараюсь, мой милый… — съехидничала она. — Кстати… я же не одна. Там к тебе еще один экземпляр. За дверью… в сюрпризы играется.
— Кто там еще, мать? — Кряквин откинул дверь и увидел сияющего Николая. Он был весь в белом: в белых брюках, белой тенниске, в белой кепочке и в массивных, с широкими черными стеклами очках.