Избранное
Шрифт:
— Вижу, вижу, — поморщился Кряквин. — Кому еще невтерпеж поплакаться? — Он взглянул на часы.
— Мне… — встал Тучин. — Только не плакаться.
— Слушаем, Павел Степанович.
Скороходов, сидящий рядом с Кряквиным, наклонился к нему и шепнул:
— Дуэт.
Кряквин кивнул и что-то записал в раскрытом блокноте.
Тучин скользнул пальцем по усам, кашлянул.
— Начну за упокой. Но — во здравие, во здравие… На сегодняшний день Нижний рудник находится в крайне критическом состоянии. План первого квартала мы еле вытянули… Что же касается программы первого полугодия, то мы ее, как мне кажется, с треском завалим!..
— Это кто же вам это, простите, позволит? — резко спросил Кряквин.
— Обстоятельства, — рубанул рукой воздух Тучин и нервно пригладил усы. — Сумма их.
— Продолжайте.
— Я понимаю, — сердито хмыкнул Тучин, — что кое-кому сейчас охота спросить у меня — это, мол, как же так? По прошлому-то году, мол, рудник значился в передовых, а тут на тебе… Не смена ли уж руководства повлияла? Судите сами. Я об успехах Студеникина знал до того только со стороны. Зато вот теперь вроде бы основательно разглядел оставленное им наследство в натуре… — Он сделал паузу.
Его слушали внимательно. Может быть, оттого, что так длинно Тучин выступал на явочной впервые, до этого больше помалкивал и в основном кратко отвечал на вопросы, если они ему задавались. Сейчас на Тучина смотрели все: Кряквин, Скороходов, Конусов, Гимов, Беспятый, Шаганский, Клыбин. Этот, встретившись с его глазами, заметно ухмыльнулся.
— Что? — спросил у Клыбина Тучин. — Смешно тебе, Петр Николаевич? Ну что ж, приятно, что у меня на руднике такой веселый предрудкома. Придет время — вместе посмеемся. А сейчас уж извини — недосуг. Не до хаханек. Так вот, изучая студеникинское наследство, мне совсем без труда удалось охватить следующее… Уточнением запасов рудного тела на Нижнем, проходкой и бурением дополнительных скважин и выработок здесь не занимались давно. Не знаю, как это соотнести с совестью моего уважаемого предшественника, но драли на Нижнем, так сказать, что поближе и пожирнее. Отсюда и результат — имеющиеся запасы руды с оптимальным содержанием полезного компонента истощены до предела. На фабриках уже не хотят брать нашу руду. Не так, что ли, Федор Тимофеевич?
Карпов, начальник обогатительной фабрики, утвердительно качнул седой шевелюрой.
— Но и это еще не все… Проходка западной штольни горизонта, о котором так много и красиво любил говорить Студеникин, ведется, как выяснилось, нелепо, или, что одно и то же, впустую. Необходимо немедленно менять проект… Мне так до сих пор непонятно, как этого не углядел Студеникин. Зачем гнать штольню по голым породам, когда сама логика подсказывает вскрытие горизонта штольней со стороны карьера рудника, что само собой сокращает протяженность штольни, но увеличивает объем вскрыши в северо-западной части карьера… Дальше. Нарезка блоков под вибропитатели, которыми тоже так хвалился все тот же Студеникин в пору писания своей диссертации и которых до сих пор на руднике раз и обчелся, как нам думается, произведена была явно преждевременно. Вибропитателей-то покуда нет… А блоки заморожены. Руды они не дают. Дальше… Кадры проходчиков на руднике сведены до минимума. Причем престиж этой профессии среди горняков упал… — Тучин кашлянул в кулак. — В общем, и так далее и тому подобное… Мне кажется, что более основательно проблемами Нижнего стоит заняться в рабочем порядке, Алексей Егорович. Вплоть до обсуждения на парткоме… А выступил я здесь лишь для того, чтобы ввести всех в курс дела. Во здравие Нижнего, так сказать. — Он сел и вытер платком лоб.
Наступила тишина. Кряквин задумчиво смотрел в окно и барабанил пальцами по столу.
— Ну ты, конечно, Павел Степанович, сейчас перегнул маленько… — поднялся Клыбин. — Я-то ведь с Альбертом Анатольевичем не один годок проработал. И при нем Нижний всегда в плане был. Тут, я думаю… какие-то личные…
— Что, что? — привстал Тучин.
Клыбин пожал плечами, глядя на Кряквина.
— Я говорю… Ну, новая метла и скребет по-новому. Только зачем же уж все-то охаивать от прежнего хозяина?..
— Тьфу! — громко фукнул Тучин и отвернулся.
— И плеваться нечего. Конечно, имеются у нас трудности. У кого их нет… Но коллектив Нижнего ударным, коммунистическим трудом еще докажет…
— Послушайте, Клыбин, — перебил его сухо Кряквин. — Вы в данный момент кого из себя представляете — председателя рудничного комитета или адвоката Студеникина?
— А что? Я, Алексей Егорович, только к тому, чтобы не думали… что Студеникин… Его Иван Андреевич Михеев ценил…
— Благодарю вас, — остановил его Кряквин. — О Нижнем мы действительно потолкуем отдельно. Спасибо тебе, Павел Степанович, за откровенность. А на сегодня, я думаю, хватит. Насиделись… Всего хорошего, товарищи.
— Алексей Егорович, у меня тут вопросик, — хрипловато спросил с места человек в железнодорожной форме. — Что нового слыхать об Иване Андреевиче? Как у него дела там?
Кряквин нахмурился, ненужно подправил ворот свитера, высоко и плотно охватившего шею.
— Ничего дела, Никита Иваныч… Прилетела из Москвы супруга Ивана Андреевича. Сообщила, что переводят его из Склифософского, из кардиологического центра… там он находился в палате усиленного наблюдения… В другую больницу. Вот так…
— Это, значит, надолго?
Кряквин посмотрел как-то отстраненно на дотошного начальника станции и ничего не ответил. Возникла тягучая, мертвая пауза, после которой стали подниматься с мест и выходить из кабинета… навстречу священнику, что картинно и броско восседал сейчас в кресле, как раз напротив двери. Левой рукой священник бережно холил светлую, вьющуюся бороду, со свежей, добротно отглаженной рясы его отчетливо высверкивал массивный серебряный крест…
В приемной само собой произошло замешательство: вышедшие с диспетчерской первыми притормозили, опешив, а следующие за ними, естественно, залюбопытствовали, чего там такое? — образовался шумливый, толкучливый затор.
— По ком звонит колокол?
— Явление Христа пролетариату.
— Здравствуйте, батюшка!
Священник степенно и независимо поднялся, ответил вежливым поклоном и, распрямившись, как бы продемонстрировал всем свою внушительную, крупную стать.
— Вы к кому? — поинтересовался кто-то с улыбкой.
— Не к вам.
— Если не секрет, то по какому вопросу? Я секретарь парткома. Скороходов.
— Очень приятно. Отец Николай. Но у меня к вам тоже вопросов не имеется.
Ответ вызвал веселое оживление:
— У тебя, партком, своя компания, у него своя…
— Алексей Егорович! Тут только вас желают.
Расступились и пропустили главного инженера. Кряквин решительно, но не скрывая удивления, подошел к священнику. Заметно замешкался, не зная, уместно ли здороваться в подобной ситуации за руку, но священник едва уловимо подмигнул ему и первым протянул руку. Кряквин как-то непонятно улыбнулся, что-то сообразив, и сказал:
— Кряквин.
— Отец Николай. В миру Гринин Николай Сергеевич.