Избранное
Шрифт:
Ани невесомо взяла его под руку и повела между столиками к темному переходу. У Кряквина инстинктивно сжались кулаки, мелькнуло почему-то — сейчас начнется…
Но вот они прошли переход, знакомый ему холл и остановились у гардеробной… Ничего не случилось.
Кряквин по-быстрому накинул кашне, нахлобучил шапку, одел, не застегивая, пальто и, нервничая все сильней, украдкой взглянул на Ани.
Она, уже одетая в светлое широкое пальто и вязаную шапочку, тоже смотрела на него.
— Ну? — хрипловато спросил Кряквин и тут же сообразил, что не дал чаевых гардеробщице. Сунул руку в карман, горстью схватил какие-то монеты и со стуком выложил их на барьер загородки.
Ани улыбнулась, подошла к нему и заботливо поправила кашне.
— Застегнитесь. Там дождь…
— А-а… Сейчас, — напряженно кивнул Кряквин, застегиваясь.
— Идем… — Ани снова невесело взяла его под руку, и они подошли к вертушке.
«Значит, там…» — подумал Кряквин и, пропуская Ани первой, оглянулся — никто за ними не шел.
Знакомый швейцар встретил его на улице поклоном.
Кряквин тоже кивнул.
Нет, он абсолютно ничего не понимал, что происходит… Ведь денег-то он не платил.
Сыпался мелкий, но быстрый дождь. Бульвар плавился от огней. Когда они отошли от «стриптизной» шагов на тридцать, Кряквин опять оглянулся и, не выдержав, остановился.
— Анна, — сказал он решительно, — я же не заплатил…
Она посмотрела на него с улыбкой, подняла воротник пальто, а потом быстро приложила к его губам обтянутый белой перчаткой палец:
— Все очень хорошо, Алексей Егорович. Все очень хорошо… За углом машина. Не надо сердиться. Идите…
Кряквин скривил недоуменно губы, пожал плечами.
— Химеры и фантомы…
Когда они уже медленно поплыли в потоке машин по мокрому ночному Парижу, Ани сказала:
— Вы должны принять от меня этот подарок… Позволить мне проводить вас.
Он смущенно кашлянул и полез за папиросами.
— Но ведь, Анна… я же не заплатил там?.. Как же так?..
— Это я разрешила себе, — сказала Ани. — Мне это приятно сегодня. Вы должны понять…
У Кряквина подступил к горлу комок. Он, добрый в душе человек, был растерян и тронут от этого неожиданного для него добра к нему здесь, на чужой земле. Ему захотелось тоже ответить чем-то таким же.
— Вы знаете, Анна… Это все как-то странно… — сбивчиво заговорил он. — И я должен извиниться перед вами… Я не так о вас думал, когда вы ушли. Я ругал вас… Вы уж извините. Вы даже не знаете, как выручили меня… У меня же… понимаете, ну… не хватило бы денег, чтобы расплатиться там… Я не знал, что так получится… Два франка за вход и вдруг… это… Но франков восемьдесят у меня наберется. Так что возьмите их. А то…
Ани мягко переключила скорость. Не поворачивая лица, сказала:
— Не говорите так. Не надо. Я умею видеть людей. Да…
— Ну-у… спасибо тебе, Анна. Спасибо… Ничего, что я вдруг на «ты»?
— На «ты» мне приятно.
Они помолчали. Шоссе летело навстречу в огнях, шумовых вспышках мимолетных машин. Дворники раскачивали темноту.
— Послушай, Анна… — сказал Кряквин, — вот прямо до жути интересно, откуда ты так русский знаешь? Расскажи, пожалуйста.
— Моя мама русская, — тихо ответила Ани.
— Ух ты!..
— Да… Это очень длинно. Но я все в три слова, хорошо? Чтобы больше не говорить. Мне это очень тяжело.
— Конечно, конечно…
— Это война. Маму увезли в Германию. Из Киева… Концлагерь. Папа там встретил ее. Он был хороший врач. Воевал в маки… Он спас маму в лагере, и потом они полюбили себя… Я родилась в Марселе. Папа был коммунист… Вот. И наш дом взорвали ультра… Пластиковая бомба. ОАС… Это тринадцать лет прошло. Когда был взрыв, я была в кино. Все. Теперь я одна, и больше не надо говорить, а то я не смогу управлять машиной…
Кряквин почувствовал, как его хватанул озноб. Ани закурила.
Орли надвинулся на ветровое стекло как-то сразу и неожиданно. Ани подогнала «ситроен» к стоянке и притормозила возле какого-то рекламного щита. Сняла руки с руля и повернулась к Кряквину. Он увидел ее лицо, перекрытое сбоку выбившейся из-под шапочки прядью русых волос.
— Как быстро, — сказал Кряквин, — прямо не ожидал…
Ани вздохнула. Медленно стянула, помогая зубами, перчатку.
— Прощайте, Алексей. Мы больше никогда не увидим нас…
— Ну да!.. Почему это? Земля круглая… — развел руками Кряквин, понимая нелепость своего бодрячества. — А вообще-то, конечно… Факт. Не знаю, что бы мне тебе подарить, Анна?.. На память.
— Поцелуй, — сказала она.
— Что? — не сразу переспросил Кряквин.
— Поцелуй, — повторила уже чуть тише Ани, глядя на него внимательно и неподвижно.
Кряквин сглотнул. У него сильно забилось сердце, и он почувствовал, как кровь туго и горячо облепила лицо. Он поднял было на Ани глаза, пытаясь смотреть прямо и открыто, да не смог так — смущенно отвел взгляд, видя теперь лишь приоткрытые губы Ани и светлую влажную полоску зубов.
— Прощай, Анна… — дрогнувшим голосом сказал Кряквин. — Я… буду помнить тебя. Ты только это… сама… живи долго-долго. Ладно?
Губы у Ани были мягкие и послушные, а от лица ее пахнуло на Кряквина чем-то очень знакомым, но уже позабытым…
Михеев неудобно лежал на узкой, взгорбленной посередке тахте и, не мигая, смотрел в желтоватый, расплывчатый сумрак перед собой. Сумрак желтила не выключенная им сова-ночник из какого-то блеклого полированного камня, желто просвеченного изнутри слабоватой электрической лампочкой.
Тихо было и душно сейчас в этой плотно простеганной книжными рядами комнате Грининой. Михеев слышал тягучее пережурливание воды в батареях отопления, сухой, пустовато стрекочущий ход часов на своей руке, и его все сильней и противней мучил стыд…