Избранное
Шрифт:
Внизу, в недостроенном доме, снова зажегся огонек. И снова гнев вспыхнул в ее сердце. Надо бы побежать туда, выгнать эту пару наглецов. Но это было бы смешно. Можно бы зайти к Сигрун, сестре Юхана, и поделиться своим возмущением. Сигрун ее поймет. Нет-нет, Ливе хотелось думать, что это очень юная пара, юноша и девушка впервые оказались вместе. Юноша влюблен и скромен и от застенчивости только и знает, что курить сигарету за сигаретой…
Лива поднялась, дрожа от холода. Ей очень захотелось пойти к будущей золовке. Сигрун немного странная и смешная, частенько она выводила Ливу из себя, но сегодня Ливе как раз и нужно бы встряхнуться.
Сигрун дома не оказалось. Ее брат Енс Фердинанд чистил в кухне ботинки. Енсу Фердинанду шла праздничная одежда, у него было красивое лицо, красивее, чем у Юхана, но в чертах его чувствовалась и слабость, и напряженность, характерные для горбунов. Голос же был не высокий, как это часто бывает у горбатых, а низкий и глубокий.
— Добрый день, Лива, — сказал он. — Входи, сестра скоро вернется.
Енс Фердинанд взял ее руку и долго держал в своей. От него сильно пахло спиртом, и прекрасные карие глаза покраснели.
— Чудесно, что ты пришла, — медленно проговорил он. — Чудесно! Ну скажите, у кого еще есть такая невестка?
Голос его слегка дрожал, и говорил он взволнованно:
— Ты… ты — самое прелестное существо на этой земле, Лива. Я говорю это тебе открыто, потому что сегодня немножко перебрал. Ты заслуживаешь того, чтобы на тебя молились. Видит бог, заслуживаешь… Все мужчины должны тебе поклоняться. Только… зачем ты вступила в эту крендельную секту, Лива? Я и сказать не могу, как мне стало больно, когда я узнал об этом. Что у тебя общего с этим дурачьем? Поверь мне, они не желают тебе добра, они хотят только завлечь тебя. Они ищут развлечений — вот и все, и хитро обхаживают тебя… они, видите ли, любят друг друга во Христе… Все это отвратительный, гнусный расчет. Не сердись, Лива! А если хочешь, сердись, но я говорю правду. Больше я ни слова не скажу. Я не хотел тебя обидеть.
— Я не сержусь на тебя, Енс Фердинанд, — ответила Лива. — Я просто не обращаю внимания на то, что ты говоришь. Ты бы послушал Симона… Я уверена, ты изменил бы мнение.
Енс Фердинанд кивнул.
— Лива! — горячо произнес он. — По сравнению с тобой я жалкое ничтожество.
Он снова протянул ей руку:
— Ну, я ухожу. Ухожу один… Я — конченый человек… Да, это так, и я это знаю лучше всех. Мир — отвратительная лавочка, вонючая бойня. И вот среди всего этого ужаса такое создание, как ты!.. И что, черт подери, что тут скажешь? Что, может быть, жизнь не так уж плоха? Что все же есть радость в мире?
Енс Фердинанд глубоко вздохнул. На глазах у него выступили слезы.
— Я пьян, Лива, потому так и говорю, прости меня… Вот и сестра идет… Я ухожу. Прощай, Лива, прощай, прощай!
Лива улыбнулась, покачала головой. Но вдруг он ощутил ее руку на своей голове и услышал ее шепот:
— Иисус Христос да хранит тебя, мой бедный друг!
Он потерянно взглянул на нее.
Послышались шаги по гравию, вернулась Сигрун. В прихожей между ней и братом произошла стычка. Лива слышала, как она назвала его ничтожеством, позором для семьи.
— Добрый вечер, Лива, — возбужденно сказала она, входя в кухню. — Если бы ты знала, что со мной сейчас было! Иду я с телефонной станции, а за мной погнались два пьяных матроса, посмотри — разорвали мне платье… Что ты скажешь? Воротничок оторван, пуговиц нет. Молокососы хотели меня изнасиловать… меня, тридцатитрехлетнюю! Завтра же иду к капитану Гилгуду, буду жаловаться и требовать возмещения за одежду. Непременно!
Сигрун села и перевела дух. Морщинки появились у нее под глазами, и она все продолжала рассказывать:
— Силы небесные, как они были наглы и глупы! И рассказать тебе не могу, как они себя вели. К счастью, я не понимала, что они болтали. Молоко на губах не обсохло, а туда же! Садись, Лива, поешь со мной, если хочешь. А к тебе не пристают? А Опперман? Такой блестящий мужчина, а?
Сигрун жеманно прошлась по кухне, подражая Опперману.
— Даже такой пользуется успехом, — фыркнула она. — Хоть он и не в военной форме. Впрочем, он иностранец, а это самое важное!
Расставляя тарелки, она продолжала:
— Скоро свадьба, двойная свадьба. Две дочки учителя Матиасена выходят каждая за своего сержанта. И охота им! Дочка корабельного мастера Анна уже овдовела… муж погиб в Италии, она только что получила известие, а Рита — блондинка, кассирша в кино — тоже вдова. А толстуха Астрид — она здорово растолстела — сошлась со старым унтер-офицером, он уже дедушка. Подумать только! А ведь отец уже десятки лет проповедует в «Капернауме», призывая молодежь бороться с искушениями, — боже, прости меня грешную! Вот и в нашем захолустье началась веселая жизнь… война, бомбежки, смерть, горе, а им все нипочем! Пожалуйста, Лива, садись!.. Я слышала, что твоя сестра Магдалена вернулась. С тремя детьми! И трех лет с мужем не прожила! И все будут жить у вас! Пока Ивар плавает, еще ничего. А если его убьют, Лива? Что тогда? Садись, милая, поешь!
— Спасибо, я не голодна, — сказала Лива.
Сигрун поставила ужин на стол, налила себе чашку чаю, уселась за маленький раскладной столик и принялась есть.
— Магдалена была такая хорошенькая, — сказала она. — Но очень уж ветреная. Кидалась от одного к другому, два, а то и три раза обручалась до того, как за Улофа вышла. И старшая дочка, говорят, не его.
Лива сощурила глаза. Она знала эту старую сплетню. Подло со стороны Сигрун вытаскивать ее на свет божий, когда Магдалена вернулась в отчий дом вдовой.
Сигрун ела с большим аппетитом, запивая крепким горячим чаем. На ее груди блестела брошка с эмблемой Союза христианской молодежи.
— У нас в союзе произошла потрясающая история, — поведала она Ливе доверительным шепотом. — Страшная история. Могу рассказать, к сожалению, уже весь город знает, может, ты ее уже и слышала. Это о дочке консула Тарновиуса Боргхильд. Она забеременела и не знает фамилии отца, только имя. Ну, что скажешь? А молодчик уже смылся. Да к тому же он вряд ли был единственным!..