Чтение онлайн

Павлухин рванул с плеч унтер-офицерские погоны.

– На!
– сказал.
– Ты думаешь, я лучше стану. Я их для Архангельска нацепил, чтобы не выделяться...

Матросы погогатывали:

– Харченку-то! Харченко скажи о том...

– Скажу и Харченко.
– Павлухин враз побледнел и выдернул взглядом из кубрика трех, надежных.
– Власьев, Кочевой и ты, Митька (это Кудинову)... ступай за мной! Будем наводить порядок на флотилии с нашего крейсера... Ходу!

В кают-компании крейсера Харченко играл в поддавки с мичманом Носковым. Посверкивал в углу за роялем самовар, подаренный команде "Аскольда" еще в Девонпорте - от рабочих Англии, ради пролетарской солидарности. Трещала дровами печурка, труба ее, раскаленная докрасна, была выведена прямо в иллюминатор. Кожа с диванов давно вырезана ножами аккуратными квадратами - на голенища и прочие матросские поделки.

– Ну, Тимоха, - сказал Павлухин, - уж ладно мичман, с него спрос иной, а ты... Ты же из наших, свой в тряпочку!

– Це-це-це, - ответил Харченко, - ты про што завел?

– Номера приказов революции уже за сотню швырнуло. А ты, машинный, еще и приказа номер первый не исполнил...

– Ах вот вы о чем?
– догадался трюмный мичман и покорно сдернул с плеч серебряные погоны корпуса флотских инженеров-механиков.

– Стой, погодь, - удерживал его Харченко.
– Разберемся... Это как понимать?

– А так, приказ революции. Вон мичман умнее тебя: сразу понял... Давай и ты скидывай.

– Отвяжитесь, - сказал мичман и, бросив погоны, ушел. Харченко, набычившись, стоял перед Павлухиным, и кровь заливала ему низкий широкий лоб.

– Пошто говоришь-та-а?..
– спросил он.
– Мне сымать? Да я тебе не сопливый мичман. Пущай их белая кость сымает. А я сын трудового народа, и мне эти погоны... Или забыл, каково доставались матросу погоны офицера? И теперича ты, лярва худая, желаешь, чтобы я тебе их скинул? На!
– выкрикнул, наступая.
– Попробуй сыми...

– Попробуем, - сказал Павлухин, цепляясь за погон.

И вдруг, низко склонясь, Харченко бомбой пробил брешь в загороди матросов, выскочил в коридор кают-компании... Схватил с пирамиды винтовку, клацнул затвором:

– Ты мне, Павлухин, не смей... Я тебе не контра, а офицер красной революции. И свои погоны не отдам... Поди-ка вот, сам заслужи их сначала... Не подходи! Убью любого! Черный глазок загулял по грудям четырех, нащупывая сердце каждого. Накал этого мгновения был страшен.

– Снимешь?
– спросил Павлухин.

Но едва сделал шаг, как пуля, звякнув о броню, рикошетом запрыгала по линолеуму. Харченко ловко передернул затвор. Выскочила из-под него, сверкнув, желтенькая дымная гильза. Стремительно перебросил в канал свежий патрон.

– Сымай их с дворянских плеч... А мои не трожь!

И только сейчас заметил, что из кулака Павлухина глядит на него, весь в пристальном внимании, вороненый зрачок нагана. Угар прошел, и Харченко медленно опустил винтовку. Брякнулась она к ногам машинного прапорщика. И протянул он к матросам свои трудовые клешни:

– Вот этими-то руками... потом и кровью своей. Ладно, - сказал.
– Я уйду. Оставлю вам свои погоны...

Он и правда ушел с крейсера. А в каюте его остались две плоские тряпочки, на которых слюнявым химическим карандашом были разрисованы корявые звездочки. Харченко скрылся при погонах настоящих, еще царских, купленных на барахолке, и только теперь на "Аскольде" поняли, что у главнамура появился еще один лакей - очень хороший, очень усердный.

– Ребята!
– объявил Павлухин в кубрике.
– Волею ревкома крейсера отныне разрешается: каждый, кто встретит Харченку на улице, может лупить его как собаку...

И вспомнился ему тяжелый браслет на руке Харченки, перелитый из серебряных ложек, ворованных в ораниенбаумском трактире. И сберкасса крейсера, запертая висячим пудовым замком, - ни у кого из команды не было скоплено столько франков, сколько У машинного унтера Харченки. И хуторок на Полтавщине. И чарку, бывало, не выпьет - все копит, копит, копит, зараза такая.

"Моя вина!
– думал Павлухин.
– Просчитался я!"

...Однажды сошел Павлухин на берег Шел и шел себе, задумавшись, опустив голову Вдруг кто-то окликнул его:

– Эй, "Аскольд"! Сбавь обороты..

Повернулся: стоял перед ним матрос, еще молодой, с лицом приятным и открытым. Незнакомый. А на голове - шапка (по ленточке, откуда он, не узнаешь).

– Чего тебе?
– спросил Павлухин с опаской.

Незнакомый матрос придвинулся ближе, трепеща клешами по сугробам, и совсем рядом увидел Павлухин серые пристальные глаза со зрачками, слегка рыжеватыми.

– Это вы там шумите?
– спросил.
– Хороша коробка первого ранга, яти вас всех. Шуму много, а шерсти мало.

– Это кто так сказал?

– Черт сказал, когда стриг свою кошку... Вот и я говорю теперь: разве вы корабль революции? Вы - котята в бушлатах. Ветлинский - хад?
– спросил матрос в шапке.

– Ну гад, - согласился Павлухин.

– Это ваших-то он четырех шлепнул в Тулоне себе на здоровье?

– Ну шлепнул.

– А вы... терпите? Угробить его надо!

Матрос постоял, о чем-то раздумывая, покачался, будто его ветром кренило, и вдруг плюнул под ноги аскольдовца.

– Дерьмо!
– сказал.
– Кто поверит вашим резолюциям, если вы даже Ветлинского убрать с дороги не способны... Наган есть? Вот и хлопни...

Павлухин пошагал далее. Тогда он не задумался, почему незнакомый матрос подбивает его на анархический выстрел в спину главнамура.

И это забылось. Как и многое забывается.

* * *

Над главнамуром собирались таинственные тучи... Тихие, грозные. Молнии из этих туч могли разить неожиданно. Но Ветлинский еще не догадывался об этом. По-прежнему отстаивая свою теорию сопротивления перед натиском союзников, контр-адмирал был сейчас обескуражен последними событиями: за бревенчатыми стенами штаба пасмурно чуялось брожение гарнизона и флотилии.