Чтение онлайн

– Ну а потом?
– спросил Небольсин.

– Потом стали буянить... России для буянства показалось им мало. Пошли через границу в Норвегию - там пивная торгует. Ну, каковы норвежцы, вам рассказывать не надо. Они так поддали моим молодцам, что те вернулись в красных соплях. А я лежу и радуюсь: вот, думаю, бог наказал вас! Хоть чужая управа, да все-таки нашлась...

Сыромятев печально умолк, размазывая вино по клеенке.

– А дальше?
– намекнул Небольсин.

– Дальше... Они все разбежались, бросив оружие. Я проснулся, смотрю один на заставе. Совсем один... На такую границу - один полковник Сыромятев. А немецкие подлодки стоят на Лафонтенах. Что делать? Ушел тоже...

– А вы пытались стукнуть кулаком в Главнамуре?

– А вы думаете - нет?

– Я думаю, что - да.

– Вот именно. Я стукнул. Перед самым носом контр-адмирала Ветлинского. Но этим мерзавчикам, что засели здесь, сейчас не до границы... Только своя шкура! Только свои деньги! Только свои подштанники... Черт бы их всех побрал! А потому и говорю вам, Небольсин, от чистого сердца: не будьте похожи на этих негодяев... А на деньги плюньте, наживете.

Небольсин понял, что его горе еще не горе. Настоящее-то горе сердце вот этого мужественного умного человека, который растерян, который не знает, что делать и куда идти.

"Такие, - думал Небольсин, - стреляются..."

Ночью в вагон к нему совсем нечаянно заскочил Ронек:

– Переспать дашь?

– Ложись. Ты откуда свалился?

– Из Кеми.

– О черт! Разбудил ты меня.

– Ничего. Отоспишься...

Небольсин сидел на постели, долго зевал.

– Слушай, Петенька, я чего-то опять не понимаю. Была одна революция, и ты мне сказал, что она ничего не изменила. Скажи: разве теперь что-либо изменилось? Может, надо крутить сразу третью? Ты мне скажи прямо.

Ронек тянул через голову свитер.

– Это у вас ничего не изменилось, - сказал он.
– Тупик! Но из тупика надобно выходить. Выходить придется в борьбе. Первое (и самое главное!) это сломать шею Совжелдору и всем болтунам... Здесь, в Мурманске, победить трудно. Необходимо, чтобы вмешался Петроград! Но Петрозаводск будет нашим. И вот увидишь, в самом скором времени.

– А ты нагрянул сюда по делу? Или так?

– Мне нужно упорядочить с Главнамуром вопрос о деньгах, чтобы выплатить рабочим, которые уезжают. По договору! Люди стремятся уехать туда, где существует Советская власть. И вот, Аркадий, заметь: вся мерзость и нечисть остается здесь, при Главнамуре. А лучшие и честнейшие уезжают к большевикам... Впрочем, - кашлянул Ронек, - прости, я тебя не обидел?

– Чем?
– спросил Небольсин и только сейчас понял, что он-то остается с мерзостью и нечистью, а лучшие и честнейшие уезжают.

– Нет, - сказал Небольсин, привстав на локте, - ты меня, Петенька, не обидел... Каждому надо стараться быть честным патриотом России на любом, самом поганом месте.

– Ну-ну, - ободрил его Ронек.
– Гаси свет.

В темноте вагона очень долго молчал Небольсин.

– Сейчас, - заговорил вдруг, - все старые договоры аннулированы. Денег ты не получишь. А почему бросают дорогу рабочие? Разве в России жизнь лучше, нежели здесь - на Мурмане?

– Она, конечно, хуже, - ответил в потемках Ронек.
– Но зато внутри России появилось народовластие. Как же ты, Аркадий, этого не понимаешь?

– Они там наголодаются, - сказал Небольсин.

– Еще как!
– отозвался Ронек.

Глава девятая

Ваньку Кладова били... Это бы ничего (его не первый раз били), но никогда еще в кулаки не было вложено столько злости. Били на этот раз за политику; за то, что он вовсю перепечатывал в своей газетенке погромные призывы против большевиков; за то, что... Впрочем, мало ли за что можно бить негодяя Ваньку Кладова!

Били страшно - критик и поэт волчком кружился по снегу.

Потом поволокли, и ноги мичмана тащились по снегу, обутые в новые сверкающие галоши...

– Товарищи, - заговорил Ванька Кладов, очухавшись, - новая власть самосуда не признает. Знаете ли вы, что Ленин велел судить матросов, убивших Шингарева и Кокошкина? Карать надо, пожалуйста, но...

– Молчи, гнида!
– ответили ему и потянули дальше..

Втащили на крыльцо барака "тридцатки". Красный флаг трепетал над крышей контрразведки, и долго на звонок никто не отворял. Потом двери вдруг разлетелись настежь, и на улицы Мурманска вырвалась музыка лихого чарльстона. Вышла, приплясывая, элегантная секретарша.

– В приемный бокс, - сказала равнодушно.

Рабочие и солдаты доволокли Ваньку до бокса и шмякнули на пол:

– Контра! Примите и рассудите по закону революции...

Барышня вогнала в машинку бланк на арест.

– Имя? Звание? Время?
– глянула на часы.
– Кто доставил?

По очереди называли себя матросы, солдаты, рабочие.

– Можете идти, - сказала им секретарша и тоже вышла.

...С унынием разглядывал мичман толстую решетку, переплетавшую окно бокса. Вытер кровь с лица. Нечаянно зачесалась левая ладошка. "К деньгам..." - привычно смекнул Ванька, и вдруг его отбросило в сторону, вжало в угол...

– Не надо! Не надо! А-а-а!..
– закричал он.

На пороге бокса стоял человек, о существовании которого на Мурмане мало кто знал. Это был человек невысокого роста, чахоточный, с длинными руками и высоким лбом мудреца. Впрочем, о мудрости его на Мурмане легенд не ходило. Но зато некоторые догадывались, что это главный палач застенка, человек феноменальной силы и жестокости... Звали его - Мазгут Хасмадуллин.

– Мазгут, - шарахался Ванька вдоль стен, - друг... Ты не смеешь! Ну скажи, ты не будешь, Мазгутик?

Рука палача вытянулась и взяла жертву за шиворот. Через длинный коридор вбросила его в кабинет для следствия. Поручик Эллен придвинул критику и драматургу стул.

– Рррыба...
– сказал.
– Попался в сетку? Что пьешь?

– Все пью, что дадут, - сознался Ванька Кладов.

Зубы стучали о край стакана. Вылакал. Прояснел.

– Убери Мазгута, - просил жалобно.
– Не могу так...

– Прочь!
– сказал Эллен, и палач тихо убрался.
– С кем ты живешь? спросил поручик далее.