Из тупика
Шрифт:
– Сережа, - убивалась жена, - умоляю... лесом, лесом! Еще можно за деньги достать сани. Наши дети... подумай!
– Вот ради наших детей и поеду...
Шумом и гамом оглушила его Плесецкая - боевой лагерь Шестой армии. Скромный состав из Архангельска вклинился в бестолочь станционных путей, в неразбериху военных теплушек.
Полковник Констанди - в офицерской бекеше, с мерлушковой папахой на голове - долго крутился по перрону.
– Как мне найти товарища Самокина?
– спрашивал.
Его провели к Самокину.
– День добрый, Констанди, я вас жду. Садитесь, пожалуйста... Рассказывайте, что там у вас в Архангельске?
– Здравствуйте, - ответил Констанди и долго рассказывал.
Самокин все внимательно выслушал.
– Ну-с, - сказал, - теперь дело за вами...
Констанди рванул с пояса кобуру, швырнул оружие на стол.
– Я понимаю, - ответил.
– И я... готов!
Самокин спрятал оружие в стол.
– Это замечательно, что вы готовы...
– Куда идти?
– спросил его полковник.
– Вы... о чем?
– Я же понимаю: меня сейчас - под насыпь!
– Вы ошиблись, - возразил Самокин даже с какой-то заметной обидой в голосе.
– Мы вас под насыпь не бросим. Мы имеем приказ... Строгий приказ из Центра, от нашей партии.
– И что же в этом приказе, если не секрет?
– Секрета нет... А приказ таков: не мстить.
И тогда Констанди рухнул как сноп. Он не выдержал...
Когда же пришел в себя - сказал:
– Извините за слабость... Но ведь вам, наверное, известно, что именно я, полковник Констанди, возглавил недавнее наступление на вашу Шестую! И вы бежали... бежали от меня!
– Так что с того?
– ответил ему Самокин.
– Вы же - солдат. Вы были одним из самых опасных наших врагов. Но вы только... солдат! Вы не предавали русский народ, вы не участвовали в заговорах против Советской власти. Вы только воевали с нами. За это мстить вам мы не станем! ВЧК покарает тех, кто вел себя преступно по отношению к народу... У вас семья?
– Да. Семья.
– Можете позвонить от меня жене. Она, конечно, волнуется, я ее хорошо понимаю, - сказал Самокин.
Констанди подключили на архангельский провод.
– Это я, - выговорил он.
– Дорогая, я тебя обнимаю. Обними и наших детей. Я здесь... Нет, нет, это я... это я!
И передал в растерянности трубку Самокину:
– Она не верит, что я жив... Убедите ее сами!
Самокин перенял трубку:
– Полковник, назовите мне ваше любимое блюдо... к ужину!
– Пилав... еще по службе в Ташкенте привык.
– Алло!
– произнес в трубку Самокин.
– Мадам Констанди, с вами говорят из ВЧК... Нам желательно, чтобы к вечеру, к возвращению вашего супруга, вы приготовили ему ташкентский пилав, как это вы одна только умеете... До завтра, мадам!
После чего Самокин отдал Констанди распоряжение:
– Сейчас вернетесь в Архангельск и приготовите все к приходу частей Красной Армии. То есть: оружие должно быть собрано, проверено, смазано, отремонтировано. Составьте опись всех воинских чинов. Каждый солдат и офицер бывшей армии Миллера обязан осознать свое прошлое... Нет, мы, повторяю, мстить никому не будем. Так и передайте вашим людям.
– Что же будет с нами далее?
– Будете работать. По восстановлению всего, что разрушено за годы войны. Если же вас не устроит жизнь в новой России, можете покинуть ее. Насильно держать в стране социализма мы никого не станем...
Констанди долго стоял с опущенной головой:
– Если бы мы знали... Если бы мы только знали все, что вы мне сейчас сказали. Поверьте! Мы бы не держали свой фронт так упорно все эти проклятые годы, в крови и вшах!
– Теперь об этом говорить уже поздно, - ответил ему Самокин.
– Вы этот фронт держали, вы этот фронт и сдали. Исторически этот проклятый вопрос сложился именно так...
Констанди повернулся к дверям, но Самокин вдруг задержал его:
– Впрочем, постойте... Вам предстоит работа ответственная, со стороны своих же людей вы можете встретить и сопротивление. Я понимаю, что оружие вам сейчас пригодится. Возьмите его! А когда мы придем в Архангельск, вы его сдадите. Вместе со всеми. По списку. Уже вычищенным. Как и положено...
Полковник вернулся в Архангельск, шатаясь от сознания того, что он жив. Не сон ли это?.. И пожалуй, еще никогда Констанди не исполнял так ретиво приказа - приказа большевиков.
Оружие было собрано. Войска построены. Все ждали...
Члены Архангельского правительства, между прочим, рассылали по миру поспешные радиограммы, обвиняя Миллера в диктатуре, алчности, кровожадности и прочих грехах.
* * *
Радиостанция ледокола "Минин" все эти вопли перехватывала своими антеннами, и генерал Миллер внимательно изучал проклятья, посылаемые ему вдогонку из Архангельска.
– Но это нечестно!
– возмущался Евгений Карлович.
– Я обязательно выступлю в печати с мемуарами и опровергну все эти подлые выдумки. Этот номер им не пройдет! Я буду апеллировать к генералу Пулю и Айронсайду... к послам Линдлею, Нулансу, маркизу Мамура, Спалайковичу и Френсису. Я не расстреливал никого, - это они, сукины дети, расстреливали!! А если бы я победил большевиков, так они бы меня благословляли... Я знаю эту компанию!
Наконец пришла радиограмма, обвинявшая генерала в ограблении кассы трудящихся.
– Каких трудящихся?
– удивился Миллер.
– Что с них взять-то, с этих трудящихся! Сами же их обчистили, а на меня сваливают.
– И он расстегнул свой кошелек.
– Передайте открытым клером в эфир, пусть весь земной шар знает, что у меня в кошельке пять долларов, два фунта британских, три франка и один золотой имперский - как амулет моей маменьки... Всё!
И кошелек закрылся (все надежды на гонорар с мемуаров).
"Ярославна" дала течь: борта ее не выдержали натиска острых торосов, расколотых впереди ледоколом. Что делать? Там выли беглецы, просили поселить их хоть в трюмы "Кузьмы Минина".