Чтение онлайн

– Кто первый начал?
– спросил губернатор.

– Очевидно, это я...
– сознался Небольсин, вытирая кровь с подбородка.
– Но знали бы вы, генерал, до чего же гнусно устроен ныне российский мир! Союзники, спасибо им, что орехи еще на наших головах не колют... Терпеть далее невозможно!

Ермолаев был в кожаной куртке (под авиатора), с погонами генерала, а фуражка - бывшего министерства внутренних дел; в общем, одет был - с бору по сосенке. Заложив руки за спину, он покачался перед людьми на носках ярко начищенных кавалерийских сапог, отвороты которых были обтянуты серой замшей.

– А ты кто здесь такой?
– заорал он вдруг на Небольсина.

– Вы мне не тыкайте... Я все-таки начальник дистанции, и еще не хватало, чтобы генерал-губернатор Мурмана разговаривал со мною, как с пьяным сцепщиком.

– Простите, - сказал Ермолаев, срывая с руки перчатку.
– Мне вас еще не представили. А это... это ваши рабочие?
– спросил уже совсем любезно, здороваясь.

– Да. У нас как раз обеденный перерыв.

– Ваш чин?
– поинтересовался Ермолаев.

– Был коллежский советник... когда-то.

– Никто у вас прежнего чина и не отнимал. Я попрошу, господин Небольсин, зайти в управление... У меня к вам есть неотложный разговор. Касаемо дороги и прочего.

Вскинув руку к министерской фуражке, генерал-губернатор Мурмана удалился, скользя новенькими сапогами по осклизлым от талого снега половицам. Небольсин печально посмотрел на рабочих, растерзанных после драки с союзниками.

– Перекусили?
– спросил.
– Ну и все. Пора на станцию... На станции их ждала новость: Колчак вошел в Пермь!

* * *

– Видите, как все удачно складывается, - начал Ермолаев.
– Не пройдет и недели, как мы будем в Котласе... Дорогой Аркадий Константинович, помимо приятного знакомства, позвольте сделать нашу встречу еще и деловой...

Под локтем Ермолаева лежала новенькая карта, и Небольсин рассматривал ее сетку поначалу равнодушно. Потом его зрение заострилось, и он вдруг в ужасе заметил, что Мурман закрашен под цвет британских колоний.

– Где издано?
– спросил, вытягиваясь через стол.

– Ах вот что вас удивило!
– догадался Ермолаев.
– Так это же вполне естественно. Однако на этот раз мы будем умнее и не повторим ошибки с Аляской...

Отец Ионафан говорил, что финны закрашивают Мурман под свой фон, англичане тушуют тоже под свой - ярко-колониальный. Только сейчас Небольсин понял всем нутром, насколько ему дорог стал этот край, проклятый и мерзлый, где он столько раз бывал несчастлив и... "Нет, - подумал, - я был и счастлив здесь тоже!"

– Продаем?
– спросил с вызовом, словно обращался к лавочнику.

– Не совсем так, - возразил Ермолаев.
– Существуют некоторые неувязки. Я недавно заверил французского посла Нуланса, что мы согласны уступить им Мурман в аренду, уже почти договорились, - на девяносто девять лет. Но тут я узнаю, что майор Шеклтон начал столбить Мурман... тоже на девяносто девять лет.

– А что правительство?
– похолодел Небольсин.
– Я уж молчу о московском, не имею в виду Совнаркома Ленина... А - Чайковский?

– Чайковский отбывает в Париж, а вместо него прочат генерала Миллера. И он, конечно же, уступит англичанам. Да и что жалеть, Аркадий Константинович! Мы ведь люди свои, можем быть откровенны: здесь, на Мурмане, ничего нет - голое место. А табак, а сапоги, а горючее, а патроны будут нужны всегда. Шеклтон - романтик! Я читал его проект. Так, ерунда! Камешки там разные, водопады, пороги, рыбка... С этого не разбогатеешь.

– Жаль, - ответил Аркадий Константинович, - что мы с вами не романтики. И мы еще не знаем Мурмана - так же, как не знали до конца и Аляску, когда глупо пробарышничали ее американцам.

– То Аляска, - отмахнулся Ермолаев.
– Но история с Аляской не должна повториться... Что англичане, что французы - один черт. Вот, господа, девяносто девять лет аренды и - баста! Потом убирайтесь прочь... Остальное наше. А сапоги-то, господин Небольсин, изношены! А табак-то скурен! А патрончик-то выстрелил! Этими сапогами, покуривая да постреливая, мы, глядишь, уже и до Москвы-матушки дотопали. А союзники пусть у водопадов себе прохлаждаются... Надо быть политичнее!

Небольсин почувствовал, как у него опустились руки. "Для чего работать?" Ермолаев вызвал его для дела. Но вот делать-то он как раз ничего и не хотел. "Для кого делать... для Шеклтона?" Впрочем, и никто на Мурмане не желал палец о палец ударить в пользу интервентов... Именно с этого и начал Ермолаев:

– Вот так, никто даже палец о палец не ударит. Обленились все и духом обнищали... Отныне я, властью генерал-губернатора, ввожу закон о принудительном труде. Для всех! Для мужчин и для женщин. Каждый, от шестнадцати до пятидесяти пяти лет, обязан трудиться в поте лица своего... За отказ, - и Ермолаев повернулся к окнам, из которых открывался рейд, вон стоит "Чесма"; там борта промерзли насквозь, и они насидятся в железных ледниках... Далее!
– продолжал Ермолаев упоенно.
– Союзники, конечно же, с весны начнут наступление на Спиридонова вдоль магистрали. Для этого надо чинить мосты, взорванные большевиками. Дорогу возродить заново! Я не Юрьев и не допущу разгильдяйства... Мы уже договорились с Марушевским в Архангельске... Зачем расстреливать? Мы поступаем проще: ах ты не хочешь жить и работать в Мурманске? Тебе, видите ли, англичане не нравятся? Хорошо. Вот тебе вагон. Садись и поезжай... к своим большевикам! Всё!

Небольсин не пикнул. Он слушал, что говорит ему Ермолаев, и думал: "А ведь ты - романтик... романтик диктатуры!"

– Аркадий Константинович, - велел Ермолаев уже тоном приказа, - два вагона приготовьте до Сороки.

– Для?..

– Для тех, кто не желает жить и трудиться с нами воедино с союзниками, на благо нашего несчастного отечества.

– Два?
– поднялся Небольсин.

– Хорошо. Хоть десять...

Разговор закончился. Инженер вел себя так, что Ермолаев не мог составить о нем правильного мнения. Инженер - и все тут. Молчок! Это была тактика побежденного, который надеется со временем стать победителем. Был бы жив сейчас бедняга Петя Ронек, он бы эту тактику Небольсина, наверное, одобрил...

Мурманск был украшен громадными лозунгами: "Не пьянствуй!", "Будь бережлив!", "Не воруй!". Однако, несмотря на эти призывы, город, не успевший расцвесть, уже погибал в грабеже и разрушении. Вокруг "тридцатки" вырос целый городок бараков-тюрем - громадный концлагерь, а в нем: русские, латыши, немцы, мадьяры, финны, чехи, карелы, поляки... Полный интернационал людей, не желавших сражаться против Советов!

Встретясь с Элленом на улице, Небольсин остановился.