Чтение онлайн

— Бюхнеровщина! [36]

— Бюхнеровщина есть не что иное, как естественнонаучный материализм! — ответил Сиров, возвысив голос. — Мы не признаем никаких форм, организационных, партийных и прочих, которые ограничивают человеческую личность, ибо не собираемся заменять одних богов другими. Но товарищи коммунисты не могут обойтись без государства. Для них необходимость означает подчинение учению Маркса, Энгельса…

— Говорите по теме доклада, не разводите агитацию! — перебил его Кесяков.

Члены комитета нервничали и не знали, что делать. Анархист обратился к ним:

— Вы не придаете личности никакого значения, хотя она и выступает в роли проводника идей. Один или другой, по-вашему, все равно наступит рассвет. Революции не миновать! Найдется тот, кто ее сделает!

Он рассмеялся. Его бледное лицо с выступающими скулами и синеватыми щеками озарилось загадочным светом.

— Вы говорите о своей тактике и критикуете нашу. Что же за тактика у вас? Доктринерство и парламентаризм! Ждете не дождетесь, что вас выберут большинством голосов и тогда легальным путем доберетесь до власти, а еще толкуете о революции! Иллюзия! Лет двести придется подождать!

— Не имеете права превращать клуб в вашу трибуну! Товарищ председатель, вы не на высоте! — крикнул кто-то.

— Я лишу вас слова, — пригрозил Бабаенев Сирову.

Из глубины рядов послышался крик возмущения.

— Я говорю о вашей тактике, которую вы определяете с научных позиций…

— Вы рассуждаете как люмпен, — сказал Кондарев.

— Я говорю как личность, думающая* своим умом," огрызнулся анархист. — Лучше жить два часа свободным человеком, чем, как вы, прозябать два века, умничать и распевать песенки!

— Для мозга дважды два — четыре, а для души — миллион! — вскричал Я годов, вставая и размахивая руками. — Мозг — олицетворение материализма в области знания психофизики, экономических систем, сулящих осчастливить человечество, мистификаций и глупостей! Только душа познает счастье, и только мое я свободно!

— Никто не давал вам слова! Лишаю вас слова! Не имеете права! — бубнил Бабаенев.

— Вызубрил Пшибышевского, как школьник, — сказал со смехом Сотиров.

— Не имеете права говорить о тактике!

— Как только Советы превратились в центральную власть, они уже не выражают волю русского народа…

— Так понимают люмпены! Видели мы, что натворили ваши в России, — бросил с холодной злобой Кондарев.

— Кто пустил сюда этого типа?

Анастасий резко повернулся и, разыскивая гневно сверкавшими глазами говорившего, желчно бросил:

— Безликие массы — бред сумасшедшего, а здесь, я вижу, находятся и провокаторы. Таков докладчик, таков и тот, кто взялся играть с огнем!

— Меня не запугаешь, видел я и погорластее тебя!

Среди кожевников поднялся мужчина в синей блузе.

Его крупное лицо, словно выделанное из дубленой кожи, тяжело и неотразимо выступило вперед, заслонив других. Сидящий рядом с ним русоволосый парень потянул его за рукав.

— Постой, бай Ради! Пусть говорит!

Анархист злобно блеснул белками глаз.

Многие с негодованием поглядывали то на Кондарева, то на Янкова. Наклонив свою большую голову, секретарь комитета уставился в пол. В душе он кипел гневом на Кондарева. Как он позволил себе затеять скандал и впутать организацию в недостойное и глупое препирательство? Что за наглость!

Янков понимал, что пора вмешаться. Дискуссия перешла в перепалку, споры зашли слишком далеко.

«Кто же знал, что он такой иезуит!» — подумал Янков и, решив взять слово, чтобы дать отпор Анастасию хотя бы умеренно, но с высоко принципиальных позиций, встал с места, но в это время у дверей послышались недовольные голоса, толпа всколыхнулась. В помещении с горячим, спертым воздухом повеяло прохладой с улицы.

— По какому праву? — пробурчал кто-то.

— Клуб неприкосновенен!

В наступившей тишине где-то возле дверей хриплый голос простодушно ответил:

— Людям спать надо… Скоро десять…

— Легавый сам лезет на рожон, — сказал кто-то.

Полицейский шагнул за порог, с любопытством вытянув тощую шею. То был пожилой мужчина с заячьей физиономией. Видимо, ему очень хотелось разглядеть, кто тут собрался и почему они с таким остервенением переругиваются. Сиров заметил полицейского и стремительно направился к двери. Люди жались к стенам, давая ему дорогу, испуганные зверским выражением лица анархиста. Надвинув быстрым движением шляпу, анархист схватил полицейского за куртку и, притянув к себе, отшвырнул изо всей силы в сторону. Полицейский отлетел от двери, звякнула сабля, сапоги глухо простучали по каменным ступеням. Анастасий с ревом бросился на лестницу. За ним выбежала вся его ватага.

— Пристукнет он его, берегитесь! — крикнул кто-то.

Две женщины, стоявшие у дверей, взвизгнули. Началась давка, стулья валились на пол. Янков пробивался в толпе, а за ним Генков и покинувший трибуну Кондарев.

Полицейский, оказавшись на улице, разыскивал свою фуражку. Придя в себя, он дважды просвистел, но Кондарев тотчас схватил его за руку.

— Не поднимай шума, бай Михал, не стоит! — сказал Генков.

Полицейский, не сразу узнав его, вытаращил глаза и потянулся к огромному пистолету, висевшему в кобуре на поясе. Генков взял его под руку и повел в боковую улочку. Это он сочинил ему позавчера заявление об украденной кадке.

Анархисты запели «Вперед, младое поколенье!». К ним присоединились гимназисты. Хриплые голоса слились в нестройный хор, заглушая гвалт и топот выходивших из клуба. Оставшийся на сцене Бабаенев растерянно глядел на опрокинутые стулья, под которыми желтела шелуха от тыквенных семечек и раздавленные окурки.

Утро выдалось хмурое. Сквозь сон Кондарев расслышал далекий барабанный бой — такой дробью на фронте сопровождали расстрелы — и, еще не проснувшись окончательно и не зная, что идет дождь и женщины подставили под водосточные трубы ведра и корыта, почувствовал, как заколотилось сердце и душу объял ужас.