Чтение онлайн

30 июня Ефремову наконец удалось приехать в Чкаловск, чтобы перегнать, как он и планировал, в Свердловск машину с зимним снаряжением и ликвидировать там дела с Гавриловым — сдать машину и получить расчёт.

Даже в трудных условиях военного времени азарт охотника за ископаемыми не оставлял любимого ученика Сушкина. Прежде чем попасть в Свердловск, Ефремов едет в Бугуруслан, где геолог Чепиков нашёл «зверя» — кости какого-то ящера: надо выкопать его и отправить в Алма-Ату и только затем в Свердловске рассчитаться с ЭОН…

В 1956 году в посёлке Мозжинка на берегу тихой Москвы-реки Иван Антонович будет писать роман «Туманность Андромеды». Тогда он вспомнит свою работу в ЭОН, длинные штреки Каргалы, гигантские выработки Соликамска, и взглянет на затею Наркомата обороны глазами археологов будущего — Веды Конг и её помощницы Миико Эйгоро. Открытая ими легендарная пещера Ден-Оф-Куль, что на исчезнувшем языке означало «Убежище культуры», содержала отнюдь не сокровища духовной культуры: в ней находились машины, механизмы, двигатели, чертежи, карты. Самый дальний конец пещеры уходил во тьму и глубину, и отважные разведчицы упёрлись в стальную дверь. По предположениям Веды, за ней могло находиться секретное оружие ушедшего времени. Проверить предположение не удалось: через два дня масса горы осела, похоронив под собой тайну прошлого.

Приговор Веды ушедшему — по сути нашему, сегодняшнему — времени однозначен: создавшие тайник ошибались, «путая культуру с цивилизацией, не понимая непреложной обязанности воспитания и развития эмоций человека». И нелепой казалась Веде и Миико, прекрасным женщинам Эры Великого Кольца, важность древнего оружия…

Сухой и свежий ветер, пахнущий полынью, обвевал лицо Ефремова. Он стоял у открытого окна поезда, вглядываясь в ночную степь. В душе пробуждались дорогие сердцу воспоминания: 13 лет назад, в 1929 году, он впервые ощутил, как тонок покров человеческого присутствия на древнем пространстве великой равнины.

Далеко на западе, по донским степям, шла в наступление фашистская орда. Слушая сводки Информбюро, путешественник переносился мыслями туда, где бились с врагами советские солдаты. Сердце сжималось от осознания потерь.

Только к концу поездки Иван Антонович внутренне немного смягчился, стал внимательнее смотреть на окружающий мир.

И вот прохладный ветер, стекающий с белоснежных вершин Тянь-Шаня, напомнил ему о безмятежных годах ищущей юности.

Поезд прибыл во Фрунзе. Город за прошедшие 13 лет сильно изменился. В центре появилось много новых зданий, глинобитные и сырцово-саманные домики отодвинулись на окраины, где вставали корпуса эвакуированных предприятий.

Иван Антонович нашёл квартиру Алексея Алексеевича Борисяка, находившуюся довольно далеко от центра. Академик, готовящийся отпраздновать своё семидесятилетие, долго беседовал с Ефремовым, расспрашивая о делах ЭОН. Обсуждали и перспективы жизни во Фрунзе и Алма- А те. Руководство академии не желало, чтобы Борисяк как единственный находящийся во Фрунзе член бюро биоотделения переезжал в Алма-Ату, где жили сотрудники Палеонтологического института. А помещения для перевода ПИНа во Фрунзе, несмотря на хлопоты, пока не находилось. Говорили о том, что сотрудникам, конечно, важно собраться вместе, чтобы иметь возможность полноценно работать и в препараторской, и с коллекциями, и с библиотекой.

За несколько дней Ефремов трезво оценил ситуацию во Фрунзе, о чём написал в письме Д. В. Обручеву: «Постарайтесь (без особых внешних обстоятельств) не приезжать сюда совсем — это самое лучшее, что Вы можете сделать. Тут такой кабак и безобразие, что нет слов для цензурного, а тем более поздравительного письма». [154]

Вволю наевшись чудесных, только что поспевших яблок, Иван Антонович вновь сел в поезд: в Алма-Ату надо было добираться три-четыре дня с пересадкой на станции Луговая. Он мечтал окунуться в любимый мир палеонтологии, посвятить себя долгожданной работе, и даже дневная жара не мешала ему обдумывать положения будущей книги.

Бывший русский город Верный, купеческий и казачий, с ровными длинными улицами, уходящими в степь, был уставлен основательными губернскими зданиями конца XIX — начала XX века, казачьими домиками с резными наличниками из алатауского дуба. Если бы не азиатское узорочье Вознесенского собора, не пирамидальные тополя на улицах и шумный Кок-Базар, можно было бы подумать, что оказался внезапно в российской глубинке. Только парящие над городом ледяные вершины Заилийского Алатау, несущие прохладу измученному городу, возвращали к действительности. Да ещё огромное, особенно в сравнении с 1929 годом, количество народу на улицах.

Большой радостью для Ефремова была встреча с женой и сыном. Мальчишки не было дома, когда он приехал, и Иван Антонович пошёл его искать.

За городом, в степи, тянулись ряды колючей проволоки — зона. Территория возле зоны охранялась автоматчиками. Но там валялись щепки, которые так нужны были для растопки — летом не требовалось отапливать помещения, но еду ведь тоже готовили на печках-буржуйках. Если в пространстве перед зоной появлялись взрослые, то часовые обязаны были открыть огонь. Но в мальчишек они не стреляли, и те тайком от родителей ходили к зоне собирать щепки.

Аллан Иванович хорошо помнит момент, как он после долгой разлуки увидел отца — высокого худого дядьку, заросшего щетиной и от этого показавшегося сначала чужим.

В Алма- А те Ефремов попал в кипящий котёл страстей, отнюдь не связанных с наукой.

Сотрудники ПИНа, приехавшие в переполненную эвакуированными Алма-Ату, едва сумели найти себе жильё. Только Елена Дометьевна смогла снять комнату в 20 квадратных метров благодаря наилучшей денежной обеспеченности. Вскоре к ней из Ленинграда приехала родная сестра с годовалым ребёнком, чрезвычайно ослабленные блокадой. В одной комнате — пятеро.

Семья Б. Б. Родендорфа — пять человек — едва сняла комнату в десять метров, спали на полу, лишь двухлетний малыш — на кроватке. Д. В. Обручев ютился с женой и дочкой в проходной кухне. Ю. А. Орлов с сыном спали на столах в служебном помещении, а его жена с другими детьми едва умещались в малюсенькой комнатушке. Многим семьям удалось снять жильё лишь с условием доделки за свой счёт — а на доделку требовались материалы (доски, гвозди, олифа, краска), достать которые было практически невозможно.