Иван-чай
Шрифт:
У нас в партии он работал буровым мастером, с легкостью ворочая обсадные трубы, играючи оттаскивая от устья скважины тяжеленные штанги, свинченные в длинные «свечи», шутя – с руки на руку – перекидывая пятидесятикилограммовые ящики со стальной буровой дробью…
А когда, взмокший после смены, он скидывал неуклюжую коробящуюся спецовку-брезентуху – безупречному рельефу его мышц мог бы позавидовать сам небезызвестный Геркулес, стоящий со своей могучей каменной дубиной в Адмиралтейском саду в Ленинграде…
Уверен безоговорочно, что при надлежащей подготовке из Сарояна мог бы получиться выдающийся тяжелоатлет, если бы не случившаяся с ним житейская трагедия…
Сколько уже лет прошло, как он подробно рассказывал мне об этом, и до сих пор я никак не могу привыкнуть и смириться с тем, – какие же нелепые, по сути, случайности могут исковеркать человеческую жизнь!
…Демобилизовавшись из армии, где он отслужил в десантных войсках, молодой кузнец решил немного встряхнуться после службы и возвратиться в родное село через Ереван.
И тут произошло непредвиденное: на главной городской площади столицы он встретил оставленную им в селе нареченную, которая в нарушение клятвы верного ожидания – шутка сказать! – гуляла под руку с довольно симпатичным и незнакомым Сарояну длинноволосым и модно одетым молодым человеком.
Накаленная долгим ожиданием самолюбивая кровь Арташеса сразу вскипела. Он, как истинный мужчина, не снизошел до разговора с опозорившей его невестой и, перекинув чемоданчик в левую руку, только один раз ударил ее спутника.
Предполагаемый соперник Сарояна, оказавшийся троюродным братом его невесты, с проломленной височной костью скончался по дороге в больницу…
Так и не вернулся кузнец Арташес Сароян к своей огненной работе, так и не увидел свою маму, так и не сыграл шумную свадьбу на всю округу. Ереванский суд квалифицировал содеянное им преступление как убийство по неосторожности. И прямо оттуда, из благословенного южного края, пахнущего виноградной лозой, осененного величественным блеском Арарата, очутился Сароян за Полярным Кругом…
Освободили его, как работящего, дисциплинированного и полностью осознавшего свою вину, – досрочно. Но он не возвратился на родину, считая себя на всю жизнь опозоренным убийством и так – бобылем – вот уже с десяток лет мотался по северным геологоразведкам. С собой он возил несколько необычный багаж: небольшой чемоданчик с бельем и… две гири-двухпудовки…
К водке Сароян не прикасался и это вызывало одновременно и осуждение, и восхищение всех, кто его знал.
И вот такой человек встал перед Васькой Анциферовым, дешевым хвастуном со странной кличкой «Ляпа»…
– Слю-ю-у-шай… – тяжёлым и тусклым голосом, каким – можно себе представить! – говорил бы он при случае возникновения взаимного интереса с мокрицей или вошью, – слю-ю-у-ушай сюда… Ты знаешь, – я человека кулаком ударил, убил… Неосторожность, да? Тебя я больше не ударю… Я осторожный теперь, понял? Кулак жалко… Но если ты эту девушку ещё раз тронешь – будешь совсем бедный. А теперь слюшай сюда: у тебя ноги есть, а?
– Вроде есть… – пролепетал опозоренный буровик, с усилием отлепляя губы одну от другой.
– Ага… Тогда бери свои поганые ноги и иди, иди от меня по прямой и как можно дальше. И больше никогда на глаза не встречайся, а то я тэбэ знаэшь что сдэлаю?! – от волнения у него прорезался неистребимый армянский акцент, и он брезгливо кивнул на низ васькиного живота, – я этот твой ванучий хрэновый корешок оторву… э… вмэсте с этими… помидорами… Пойнял, нэт?
Но Васька понял. Он, одной рукой придерживая спадающие штаны, быстро зашкандыбал в сторону базы.
– Я с охоты шёл… – объяснил Сароян Кате, уже оправившейся и стоящей у него за плечом. – Слышу – ты… крычишь, будто в капкан попала. Я на голос и кинулся… Вовремя, э?
– Ой, вовремя, Са-а-шень-ка! – она извечным женским движением отвела за уши растрепавшиеся волосы, шагнула к Сарояну, обняла его за шею, поцеловала его где-то между ухом и шеей – и тихо заплакала…
В геологических партиях, где наутро становятся известными даже твои собственные сны, тайн не бывает. И рыцарское заступничество Сарояна было молчаливо принято к сведению каждым буровиком, каждым шурфовщиком, каждым поисковым рабочим…
А он сам продолжал работать, как ни в чём не бывало.
IV
Только тихое лесное озерцо, в которое впадал чистый говорливый ручеек, из которого Катя носила воду на кухню, жёлтые кувшинки на нём да я стали свидетелями выразительной сцены, которая произошла несколько дней спустя.
Катя появилась на бережке, словно специально ждала, когда Сароян придёт с ночной смены и отправится на озерцо мыться. Опустив глаза с короткими белёсыми ресничками, она тихо попросила:
– Дай-кось, я тебе простирну чего из одёжи…
– Вот… – смущённо сказал голый по пояс Сароян. – Рубашка есть…
Катя схватила рубашку и спрятала в ней сразу запылавшее лицо.
И так, с рубашкой в руках, она шагнула в воду и всем своим… нет, не телом, а всем своим женским существом, с тихим стоном прильнула к его широченной груди, поросшей курчавым волосом, в котором уже были заметны сединки…
…А в конце июня, в самый разгар томительных белых ночей Катя с Сарояном начали рубить дом.
Место они выбрали неподалеку от нашего лагеря, на сухом взгорке, полого сбегающем к берегу озера. На нем росло несколько березок, при виде которых у Кати сладко ныло сердце: так они напоминали ей родные края…