Чтение онлайн

Во время войны папа много выступал в составе агитбригад: пел, танцевал, читал «Теркина». Потом вернулся, начал сниматься в кино. Мы вместе участвовали в съемках фильма «Счастливый рейс». Режиссером был Владимир Немоляев, его дочку Свету Немоляеву, нынче известную актрису, тоже задействовали в одной из детских ролей. В фильме играли корифеи — Николай Крючков, Михаил Жаров. К нам они относились очень хорошо: то пошутят, то шоколадку дадут. Было много ночных съемок, мы спали прямо в павильоне. В назначенное время нас будили: «Дети, вставайте, начинается работа!» И мы, радостные, несмотря на три-четыре часа утра, шли на площадку.

Я, кстати, из своего детства помню многих великих. С Галиной Улановой, супругой Юрия Завадского, во время пребывания Театра Моссовета в Алма-Ате мы жили в местном доме колхозника. Перегородками в комнате служили развешанные простыни и какие-то искусственные ширмы. Я все время лазала под ними к Улановой, а она меня кормила шоколадом, который получала в качестве дополнительного пайка. Артисты удивительные люди: если с ними жить бок о бок, они раскрываются совсем по-другому. Часто играют свою роль перед тобой, пробуют ее на тебе, как на зрителе. Например, дядя Сева Санаев все время строил мне какие-то гримасы, которые полагались ему по роли. И я, страшно напуганная, с диким криком убегала от него.

— На каком этапе в вашей жизни появилось фигурное катание?

— Врачи обнаружили потемнение в легких и рекомендовали занятия спортом на свежем воздухе. Отец взял меня за руку, привел на стадион Юных пионеров и отдал в секцию фигурного катания к тренеру Татьяне Александровне Толмачевой. Вскоре пришли первые успехи, которыми в театре безумно гордились. Когда я впервые выиграла соревнования и об этом написали в «Вечерней Москве», газету вывесили в коридоре и артисты тыкали в мое имя пальцем: «Смотри, наша Ленка стала знаменитостью!» Потом на только что построенном стадионе в Лужниках состоялся международный турнир, где я тоже стала первой. Отчет о нем попал в документальную хронику, которая в то время всегда предшествовала показу фильмов на киносеансах. Оператор снял несколько кадров, где я катаюсь, а потом, уставшая, сижу и расшнуровываю коньки. На эту хронику я ходила раз десять. Сидела гордая в темноте и смотрела по сторонам: узнает ли кто? Но почему-то никто меня не узнавал. (Смеется.)

— Фигурное катание в СССР считалось привилегированным видом спорта: поездки за границу, возможность модно одеваться. Когда вы почувствовали, что прикоснулись к миру избранных?

— Нас действительно называли небожителями. Фигуристы имели огромное количество зарубежных поездок, которые для остальных советских людей были недосягаемыми. Как только я выиграла свои первые соревнования, меня отправили в Чехословакию. Мама очень боялась, что ее дочь не выпустят. От волнения она тут же слегла: это случалось, и когда дела шли плохо, и когда хорошо.

Правда, моя спортивная карьера закончилась довольно быстро, уже в 19 лет я стала тренером. Было понятно, что международные успехи мне не светят. Одиночное катание в Союзе находилось тогда на очень низком уровне: даже если бы я поехала на чемпионат Европы, заняла бы там последнее место. И я пошла учиться на балетмейстерское отделение ГИТИСа. По идее меня не должны были брать: туда принимали только тех, кто окончил хореографическое училище и сам танцевал. Но благодаря ходатайству Завадского и Ирины Сергеевны Анисимовой-Вульф для меня сделали исключение. Курс у нас был сумасшедший, его выпускники впоследствии стали главными балетмейстерами театров в Алма-Ате, Таллине, Риге. Да и преподаватели фантастические — Лавровский, Захаров, Ткаченко, Лапаури, класс вела Семенова. Так что выучка у меня очень хорошая. В детстве, приняв участие в киносъемках, я всегда чувствовала, что рано или поздно вернусь в театр. Не знаю, откуда у нас в роду лицедейство: дворяне ведь актеров даже за стол не приглашали, эта профессия считалась неприличной. Тем не менее мама в тридцатые годы пошла учиться на актрису. Тетя Лиза относилась к ее работе крайне негативно: «Таня, что это? Надеюсь, Лена туда не пойдет?!» Грубых слов она не употребляла, но слово «туда» произносила очень выразительным тоном… Когда я начала сниматься в кино, тетушка схватилась за голову: «Ну вот, теперь и девочку испортили!»

— Раннее окончание спортивной карьеры дало вам дополнительный импульс в тренерской деятельности?

— Безусловно. Недотянув до больших побед сама, я мечтала о них в качестве тренера. Моей первой ученицей стала Татьяна Тарасова, которая каталась сначала с Александром Тихомировым, потом — с Георгием Проскуриным. Они выступили на чемпионате Европы 1965 года в Москве, год спустя стали победителями всемирной Универсиады. У ребят неплохо получалось, они выигрывали за счет качества программ. Мои пары первыми начали использовать в танцах серьезную образность, а не просто мотаться между элементами туда и обратно. Потом это переняли очень многие. Примерно в то же время ко мне пришла Мила Пахомова, расставшаяся со своим тренером. Она привела с собой перворазрядника Сашу Горшкова, о котором я даже не слышала, хотя в мире фигурного катания знала практически всех. Уже через два года они выиграли серебряные медали на мировом первенстве, а еще спустя год стали чемпионами.

— В интервью «Итогам» Александр Горшков оценивал себя не очень высоко и говорил, что на его месте в паре с Пахомовой мог бы блистать любой. Согласны с этим?

— Саша всегда был ответственным и работоспособным. Обладал потрясающей мышечной памятью: есть люди, которые с трудом запоминают движения, а Горшков схватывал их очень быстро. Он был надежным партнером: искрящуюся Милу нужно было крепко держать в руках. Она все время вырывалась из рук, куда-то летела. Не могу сказать, что Саша отличался безумной танцевальностью. Но этого и не требовалось: тон в паре задавала Пахомова, которая отрабатывала за пятерых. Выплескивала все свои эмоции в зал, покоряла его сразу, с первого шага. Ребята уже уходили со льда, а народ еще сидел ошеломленный, находясь под впечатлением от увиденного. Только спустя несколько секунд начинались овации, крики.

Однако физическая форма Горшкова оставляла желать много лучшего. Он был довольно слаб, и давать нагрузки ему следовало с умом. Объема легких на все выступление не хватало, он вообще был сутулый. За своих учеников я волновалась безумно, но старалась всячески держать это в себе. Руки, конечно, не тряслись, однако глаза были сумасшедшие, да и глупости всякие несла. В общем, было видно, что нервничаю. Тогда во всех аптеках совершенно открыто продавался седуксен. Как выяснилось потом, это препарат для сумасшедших; на нем, кстати, сломался Станислав Жук. Я его употребляла в качестве успокоительного, полтаблетки за прием. А Стасик совмещал седуксен с алкоголем. Выпивал немного, чтобы снять чудовищный стресс, а потом глотал пилюлю. Вот и подорвал здоровье...

Тренер ведь гораздо лучше спортсменов знает, какой из элементов может быть сорван. Когда ребята заходят на него, у тебя внутри все рвется. Я во время выступления боялась упасть прямо у бортика с инфарктом. Один элемент прошли, ждешь следующий. И ни в коем случае нельзя выдохнуть и сказать: «Ну все!» — иначе фигуристы тут же завалятся.

— В том же интервью Горшков вспоминал драматичный эпизод, как после выступления на чемпионате Европы-1975 в Копенгагене у него лопнула веточка легочной артерии и он едва не умер. Натерпелись тогда страху?

— Перенервничала я жутко. Но даже когда самое страшное осталось позади, напряжение не отступало. После окончания сезона мы на месяц отправились в гастрольный тур по Америке. Помню, приехали в Сан-Диего. Горшкова с Пахомовой поселили в одном корпусе, меня в другом. По соседству расположились темнокожие баскетболисты, которые выиграли какой-то кубок и всю ночь отмечали эту победу. Я сидела в своем номере, запершись на десять замков и тряслась: они все были огромные, ростом под два метра. В общем, ужас! (Смеется.) Вдруг в три часа ночи телефонный звонок из Москвы. У аппарата находился Виталий Смирнов, один из тогдашних руководителей Спорткомитета: «Лена, как у вас дела?» — «Все хорошо, скоро домой собираемся». — «Как Саша?» — «Нормально, катается». — «Катается, да? А ты можешь позвать его к телефону?» Начинаю объяснять, что на дворе уже ночь, идти далеко. Смирнов настаивает: «Позови, пожалуйста, меня с ним не соединяют». Я в составе делегации была тогда старшим тренером, все звонки шли только через меня.