Чтение онлайн

— Конечно, — ответил я. — Мы приплыли на Итаку на одном и том же корабле, и сейчас перед тобой не кто иной, как Одиссей — твой отец, переодетый нищим.

Телемах смотрел на меня, ничего не понимая. Он не мог поверить, что под нищенскими лохмотьями скрывается его славный отец Одиссей, вести о подвигах которого разнеслись чуть ли не по всему свету. Он смотрел на меня недоверчиво, но когда я описал ему наш дворец и комнату, в которой он рос, и нашу с Пенелопой спальню, и каморку, в которой хранится мой лук, и даже бронзовые подставки в форме львов для поленьев у камина, и навес, под которым зимой хранятся дрова, а потом спросил его, жива ли еще няня Эвриклея и по-прежнему ли она любит съедать утром ломоть хлеба с медом, Телемах обнял меня, плача от волнения.

— Жаль, что я сам не узнал тебя, но когда ты покинул Итаку, я был еще совсем мал и не могу тебя помнить. Но почему же тебя не узнал даже пастух?

— Я оделся в нищенские отрепья именно для того, чтобы меня не узнали. И потом, когда я уходил, Эвмею не было и двадцати лет и видел он меня, лишь когда я охотился в этих местах. То есть не очень часто.

Я объяснил Телемаху, что пока только он один должен знать о моей тайне, ибо, прежде чем сразиться с женихами, я хочу проникнуть во дворец неузнанным и вместе с ним составить план действий. Для того-то мне и пришлось прикинуться нищим.

Телемах был рад тому, что я оказал ему такое двойное доверие, и в свою очередь признался, что Антиной однажды пригласил его на охоту, но почему-то плохо прицелился и его стрела не попала в оленя, а оцарапала горло ему, Телемаху. Он даже показал мне тонкий шрам на шее.

— С тех пор я не доверяю больше ни Антиною, ни остальным женихам.

— Они будут снова пытаться убить тебя, но мы нападем на них внезапно и устроим настоящее побоище.

— Дело трудное, но, наверно, не такое уж невозможное для человека, сумевшего хитростью взять Трою, — сказал Телемах, и в голосе его звучала гордость. — Женихи молоды и хорошо владеют оружием. Они явились сюда с Самоса, Дулихия, Закинфа и самой Итаки и будут зубами держаться за привилегии, вырванные силой. Но их расслабили неумеренная еда и вино, и это делает их более уязвимыми.

— Наш верный Эвмей, — сказал я Телемаху, — отправится во дворец и, как ты решил, сообщит о твоем прибытии Пенелопе. И только. Потому что даже твоя мать не должна догадаться, что под этим жалким рубищем скрывается Одиссей. Конечно же, ничего не должен знать и Эвмей, так радушно принявший меня в своем доме, а то как бы у него не вырвалось неосторожное слово в разговоре с Пенелопой или служанками. Я хочу в таком виде явиться по твоему повелению во дворец, чтобы собственными глазами увидеть, что там делается, и подготовить вместе с тобой план разгрома женихов. А что до Пенелопы, то я сам хочу убедиться в ее преданности. Никому не верю. Верю только собственным глазам, и одного взгляда мне будет достаточно, чтобы понять не только явное, но и тайное. Лишь мне решать, когда настанет момент открыться.

— Пенелопа ненавидит претендентов на ее руку, и презрение ее к ним велико, как самая высокая гора. Но я понимаю, почему ты не хочешь открыться даже ей. Раз ты так решил, я согласен с тобой.

Мне было ясно, что история с троянским конем стала уже настоящей легендой, которая разнесла мою славу по всему свету. Я сражался и сотни раз рисковал жизнью, я устраивал отчаянные военные вылазки и вышел из них невредимым, но сейчас даже в глазах Телемаха я всего лишь человек, создавший троянского коня. Он с уверенностью сказал, что если уж Троя пала благодаря мне, то я обязательно придумаю какую-нибудь хитрость, чтобы одолеть бешеных женихов, замышляющих отстранить нашу семью от управления Итакой.

— Хитрость или удача, — сказал я ему, — помогут нам отправить их кормить червей. Но запомни, что удача не случайный дар небес, она сопутствует лишь смелым. Хотя сам я всегда верил не только в смелость и хитрость, но и в удачу, никогда не покидавшую меня в моменты опасности.

Поутру пришел Эвмей, пригнал двух свиней для пира женихов. Прислал ко мне в покои служанку, сказав, что ему надо что-то сообщить. Добрая весть.

— Вернулся Телемах, — сказал он, — и сегодня же явится к тебе во дворец. Я тоже счастлив, моя царица, так что позволь мне сегодня вечером выпить большой кубок вина, чтобы отметить возвращение Одиссеева сына.

— Телемах и мой сын, — ответила я.

Я так ждала возвращения Телемаха, а теперь боюсь за его жизнь. Женихи страшно взбудоражены и с раздражением воспримут его появление во дворце. Возвращение сына Одиссея расстроит их планы, и если бы они не боялись навсегда лишиться надежды на мою благосклонность, то его бы уже давно убили. А сам Телемах, долго ли он сможет терпеть присутствие тех, кто хочет занять место его отца?

Я научилась жить замедленно, портя глаза и пальцы за работой на станке, на котором я тку, а потом распускаю смертный покров для Лаэрта.

Каждый день я вглядывалась в небо, ища в нем доброе предзнаменование, но небо и боги Олимпа равнодушны к моим надеждам.

Сколько раз мне удавалось подавить свой гнев против женихов, но как долго еще мне удастся денно и нощно скрывать свои чувства за завесой притворства? Кричат вокруг чайки -хозяйки света, реют в воздухе у меня перед глазами, и кажется, будто они хотят что-то сказать. Мне неведом их язык, но если они могут читать в моем сердце, пусть их охватит великая жалость к Пенелопе.

Когда мы с Телемахом и верным моим Эвмеем подходили ко дворцу, на нас налетел с жестокими оскорблениями некий Меланфий, козопас женихов.

— Куда ты ведешь этого попрошайку? Этого грязного оборванца? Во дворец, чтобы он набил утробу объедками? Лучше бы ты заставил его мести хлев — там его место.

С этими словами Меланфий пнул меня ногой. От гнева я чуть было не потерял над собой власть, но сумел сдержаться и не проломить ему череп, у меня хватило самообладания не сорвать неосторожным поступком план, который придумали мы с Телемахом.

Итаку не узнать. Никогда не думал, что мой город можно довести до такого запустения. Фасады домов облупились, словно изъеденные проказой, мостовые совершенно разбиты, а канавы заросли бурьяном: никто их не прочищает. Внезапные порывы ветра поднимают облака пыли и сухих листьев. Палестра [3] совершенно заброшена, и посреди нее выросло фиговое дерево.

В двух шагах от входа во дворец, у самой ограды, скопилась целая гора отбросов — объедки, оставшиеся от пиршеств; кости скота с приставшими к ним ошметками мяса, сочащиеся кровью шкуры, кучи гнилых овощей.