Чтение онлайн

Сложившаяся обстановка напоминала конец июня, когда японцы готовились к захвату Восточной Монголии: на земле стояло затишье, а в воздухе возникали бои, превосходившие по своей силе июньские. И мы, естественно, задавались вопросом: не целесообразнее ли в этих условиях, когда за нами сила, ответить на активность врага нашим двойным ударом, раздавить противника на его же земле? Но все указания, поступавшие свыше, говорили только об одном — об обороне границ Монголии…

— Если будет нужно, и мы нанесем удар, как это сделали в августе! — сказал я. — Начальник штаба прав, сейчас надо быть очень осмотрительными. Мы с птичьего полета хотя и далеко видим, но все же только под собой… А из Москвы весь земной шар просматривается. Вчера я был в политотделе, и там такое мнение, что японцы только создают видимость подготовки к наступлению, хотят нас запугать, а на самом деле просто спешат заткнуть дыру — ведь их наземные войска здесь все истреблены.

— Но все-таки войска прибывают, это факт, — осторожно вставил Кулаков.

— Так вот мы, разведчики, и должны внимательно следить за японцами, чтобы не прозевать сосредоточение противника и не подвергнуться неожиданному нападению, как это было в мае и особенно в начале июля, — сказал Гринев.

— Нам же не разрешают летать на разведку в Маньчжурию?

Разъясняя Шинкаренко суть дела, я в душе и сам чувствовал, что мои доводы недостаточно убедительны. Спасибо, поддержал Гринев:

— Наше дело солдатское: что прикажут, то и будем делать.

Но Шинкаренко не сдавался:

— Суворов говаривал: каждый солдат должен знать свой маневр.

— Это верно. А пока вот наш маневр, — и Гринев показал на самолет, взлетавший на разведку…

На другой день километрах в пятидесяти от правого фланга советско-монгольских войск, недалеко от станции Халун-Аршан в отрогах Большого Хингана, Кулаков со своими ведомыми обнаружил большое количество свежевырытых окопов, занятых японскими солдатами. Этот клочок монгольской земли вплотную подходил к маньчжурской границе. Никакого населения и даже пограничников там не было. Ясно: выбрав незащищенный и малодоступный для советско-монгольских войск участок, японцы снова нарушили монгольскую границу.

Штаб армейской группы передал приказание: непрерывно наблюдать за поведением противника.

Во время одного из полетов нас с Гриневым перехватили истребители. Их было более двадцати. Никогда в этом горном районе прежде ничего подобного не наблюдалось. С этого дня появляться на том участке нашим разведчикам было уже небезопасно — над свежими окопами почти постоянно висели японские самолеты.

Истребительная авиация противника настойчиво держалась наступательной тактики, переходя время от времени к штурмовым ударам по нашим аэродромам.

14 сентября, под вечер, японцы несколькими группами И-97 пересекли границу. Большое воздушное сражение завязалось прямо над нашим аэродромом.

Я только что возвратился с разведки. Самолет еще не был заправлен бензином, и я вместе с теми, кто находился на земле, с напряженным вниманием и волнением следил за страшной каруселью, в которой участвовало более трехсот самолетов-истребителей.

Борзяк, стоявший рядом, с ликованием восклицал:

— О, смотрите, смотрите! Наша шестерка зажала звено японцев!.. Есть! Один горит!

— Ух ты, вот здорово! — вторил ему шофер бензозаправщика, взбираясь повыше на свою машину.

— Вон, вон, глядите! — торжествующе орал техник Васильев. — «Чайки» сверху японцев колошматят, только пух летит!..

В воздухе стоял рев. Самолеты стремительно и отчаянно носились по небу, полосуя друг друга огнем.

— А-а! Не нравится, голубчики, удираете! Так их, так!.. — размахивал руками Васильев.

— Ура-а! Братцы! Два самурая валятся! Ура-а! — И вдруг, оступившись, сам очутился на земле.

— О-о, товарищи! Наш загорелся… — тихо проговорил Борзяк и схватился за щеку, словно почувствовал зубную боль. — Да прыгай же! Прыгай!

Все замерли, когда горящий самолет метнулся кверху и потом перевернулся на спину. Вот от него отделился небольшой клубочек, и по аэродрому пронесся вздох облегчения.

Но клубочек стремительно падал, и все снова насторожились. Лица вытянулись, голоса смолкли. Гнетущая тишина воцарилась на стоянке… А летчик все падал, не открывая парашюта.

— Все! — не выдержав, крикнул Борзяк.

Но в тот же самый миг, когда было произнесено это короткое слово «все», у падающего комочка вдруг вырос хвост, раздувшийся в светлый купол, и под ним повис человек. Парашютист спускался рядом. Нам было хорошо видно, как он, ловко ухватившись руками за стропы, вытянул ноги, слегка подогнутые в коленях, приземлился и упал. Погасив шелковый купол, освободился от парашюта, спасшего ему жизнь. Встав на ноги, парашютист задрал голову в небо.

— Фокусник! — выговорил Борзяк. — Такую затяжку!

— Еще один самурай падает! — закричал Васильев, хватая меня за руку и показывая на японский истребитель, снижавшийся крутой спиралью.

«Не хитрит ли?» — подумал я, и, точно в подтверждение моей догадки, японец прекратил вращение, пикнул немного и, прижавшись к земле, на полных газах стал удирать к Халхин-Голу.

— Обхитрил-таки! — вырвалось у меня.

В надежде увидеть погоню за ловкачом, я оглянулся и только тут обнаружил, что мой самолет до сих пор не заправлен бензином. Увлеченные боем, все позабыли о своих делах.

— Васильев, заправляй машину!

— Да японцы ж удирают, все равно не успеете…

— Ты что, забылся, где находишься? — закричал я на техника. — Заправляй немедленно!

Васильев стремглав бросился выполнять приказание.

Через пять минут самолет был готов, но противник уже скрылся.

Недовольный собой (зря погорячился), а еще более раздосадованный тем, что не принял участия в бою, разыгравшемся над головой, сидя в кабине, я угрюмо молчал. Невольно взяло раздумье: правильно ли, резонно ли мы поступаем, только отражая налеты японцев, а не упреждая их действия своими ударами? В чем тут причина?..