Чтение онлайн

Те же, кто всегда видел в идее легионерства сочетание национального движения с социальным, чувствуют, говорит Кратохвил, что «в двух изданных книгах история не кончается… Для вас в СССР, — пишет он Ипполиту, — и вообще для марксистов, которые знают, что на этом революция еще не достигла своей цели, «Истоки» являют собой экспозицию драмы, начавшейся как раз тогда, когда кончается первый том романа, т. е. в те десять дней, которые потрясли мир».

Далее в письме Кратохвил приводит общий план задуманной эпопеи, а именно:

1. как романа о военнопленных,

2. как романа о чешских легионерах,

3. как романа социально-революционного.

Задержусь лишь на пунктах плана, касающихся двух недописанных частей, второго тома и третьего тома. Итак, на первый том падает один пункт плана, и остаются два. Во втором томе, который можно воспринимать как роман о легионерах, должна была найти свое отражение «эпоха перерастания легионерского движения в социальное», причем в третьем томе этот процесс протекал бы как «отход от революции и столкновение с ней», а в четвертом — как «распад национализма, поражение легионерского национального социализма — и широкие перспективы победившей русской социалистической революции, впервые открывшиеся побежденным».

Если же рассматривать второй том как чехословацкий социально-революционный роман, то мы увидели бы в нем трагические события «борьбы против Октябрьской революции» (в третьем томе) и «подавление в самой Чехословакии социального пробуждения», толчок к которому дала победившая, русская революция (в четвертом томе).

Проектируемый третий том романа после всего этого уже нельзя было бы рассматривать иначе как социально-революционный роман, ибо Кратохвил замыслил дать в нем картину «социального раскола нации и перехода к международной социальной революции» («сегодняшний день» в довоенной Чехословакии). Другими словами: здесь «один основной и типический элемент вливается обратно в русло международной социальной революции, другой отходит от нее еще дальше, к международной контрреволюции (фашизму)».

Современная Кратохвилу чешская прогрессивная критика встретила «Истоки» необычайно горячо. В одной из рецензий на роман даже было сказано, что это «социалистический реализм avant la lettre [22] ». В ответ Кратохвил заметил, что если его книга, написанная задолго до разработки концепций социалистического реализма, несет в себе его определенные признаки, то это безошибочно доказывает, что социалистический реализм не есть некая априорная теоретическая и методологическая конструкция, «но поистине естественный элемент эпохи, в которой мы живем».

Франтишек Ксавер Шальда, относившийся резко отрицательно ко всякой официальной продукции из числа так называемой легионерской литературы, в подробном и тщательном разборе [23] оценил «Истоки» Кратохвила как произведение «удивительно зрелое, насыщенное и продуманное», как один из «лучших современных чешских романов». Большую «поэтическую заслугу автора» видит Шальда в том, что, включив начальные шаги легионерского движения в общее политическое и национальное русло происходившего тогда в России, «Кратохвил дал новое, широкое универсальное освещение всему чешскому национально-революционному движению; он придал ему по-новому ощущаемую человечность и выразил с такой полной драматизма интенсивностью, как никто до него».

Для такого соединения «двух столь разнородных миров» понадобилась, по словам Шальды, «писательская рука необычайно сильная и зрелая». Высокую оценку дает Шальда главным образом умению Кратохвила выписывать характеры и делать обобщения, и в особенности его способности «сталкивать своих героев в сценах, исполненных порой неистовых, животных инстинктов, сталкивать противоположности и завязывать узлы противоречий. Все, что происходит в России с пленными чехами, пишет Шальда, изображено в книге Кратохвила как одно-единое недоразумение и смешение языков, мыслей и целей, одно-единое и горькое исцеление от иллюзий…трагикомедия разочарований и отрезвления», когда жизнь России, русская действительность, этот «жернов гигантских объективных, до ужаса реальных революционных действий, в конце концов вымалывает из благородного энтузиаста Томана всякую «идеалистическую возвышенность, все представления, основанные на одних словах». Шальда выразил глубокое преклонение перед искусством Кратохвила писать пейзажи, «искусством огромным и даже устрашающим до галлюцинаций», а все же никогда не являющимся самоцелью, ибо «пейзаж у него всегда связан с человеком». Искусство же слова у Кратохвила Шальда назвал «удивительным, совершенно своеобычным и новым», ибо мощный и точный дар наблюдателя согрет у него «теплом огромного умственного участия».

Однако самой примечательной чертой Кратохвила Шальда считал то, что в книге «можно просто осязать», до чего писатель знает русский мир из «первых рук», то есть что этот мир увиден собственными глазами, воспринят на собственном опыте, а не очерчен, не выведен из литературы. Чрезвычайно проницательное и важное наблюдение, ибо Кратохвил, как уже сказано, — один из немногих современных чешских писателей, у которых, помимо солидных, постоянно углубляемых знаний общественно-экономической проблематики России, есть еще то преимущество, что они сами пережили, впитали в себя тончайшие эмоциональные и рациональные оттенки русской жизни, русского общества. Это преимущество Кратохвил получил, прожив несколько лет в России во время войны, а затем трижды побывав в Советском Союзе. О том, как наблюдательность и эрудиция писателя подкреплены и согреты глубоким знанием и личной близостью русской среде, свидетельствуют две замечательные очерковые работы о его пребывании в СССР: это — шесть глав «Из поездки в Россию» (1924) и «Взгляд на деревню» — очерк, написанный после поездки в СССР в 1932 году.

И если позже Кратохвил признавался [24] в том, что испытывал определенные трудности, возникшие из-за того, что он чувствовал себя «непрофессиональным литератором без опыта и теоретической вооруженности», то понятно его искреннее замечание, что ему не доставляло особых забот сознание задачи «изобразить с возможнейшей точностью, как предпосылку, в первую очередь русскую действительность», причем сделать это так, чтобы… «русская среда, а с нею — движущая сила нашей эпохи не остались второстепенной, имитированной декорацией, на фоне которой и совершенно отдельно от нее разыгрывалась бы история пленных чехов; это исказило бы правду, как искажает семейную фотографию намалеванный фон у провинциального фотографа». Однако Кратохвил не скрывал две основные причины, из-за которых ему как писателю «работалось нелегко»: не только потому, что писать он мог лишь урывками, в свободное от службы время, но в первую голову потому, что «слишком известные события политической карусели» на целые годы отрывали его от литературного труда. Не следует, однако, понимать это так, что, сетуя на первую причину, Кратохвил в равной мере сетовал и на вторую. В середине тридцатых годов, когда по соседству, в третьей империи, гитлеровская форма мировой контрреволюции обретала уже чудовищные и тревожные очертания и размеры, — именно в эти годы Кратохвил удваивает свою общественно-политическую активность — будь это организация помощи безработным, работа в Левом фронте и в Обществе культурного и экономического сотрудничества с СССР, в Комитете помощи немецким эмигрантам-антифашистам, руководимом Шальдой, или выступления с речами против фашизма и войны, бесчисленные статьи, дискуссии, доклады в защиту Советского Союза от клеветы и т. д.

Восемнадцатого июля 1936 года, то есть в год, когда вышло второе издание «Истоков», генерал Франко поднял мятеж против республиканского правительства Испании; испанские события стали для стран оси Берлин — Рим генеральной репетицией второй мировой войны. Общественная деятельность Кратохвила расширяется за счет сотрудничества в Комитете помощи демократической Испании и участия во всех мероприятиях в поддержку борьбы Испанской республики.

В 1937 году Кратохвил поехал в Испанию в качестве делегата II Международного конгресса писателей. Работа этого мощного форума, в котором приняли участие писатели 28 стран, открылась 4 июля в Валенсии, затем была перенесена в Мадрид и Барселону, а накануне годовщины начала гражданской войны в Испании закончилась в Париже после двухдневного заседания. На этом уникальном всемирном собрании Кратохвил, назвавший его «конгрессом воинствующей человечности», выступил с речью от имени чехословацкой делегации. Кратохвил провел две недели на фронтах, среди бойцов народной милиции и Интернациональной бригады. Об этом он написал ряд захватывающих очерков и статей, а главное — сильную, волнующую книгу «Барселона — Валенсия — Мадрид», изданную в том же 1937 году.

На исходе этого же года он, помимо прочего, написал для сборника «Чехословакия — Советскому Союзу» (выпущенного к 20-й годовщине Октября) статью «Чем был и есть для меня СССР».

Потом события понеслись с головокружительной стремительностью: аншлюс Австрии, первые угрозы Гитлера в адрес Чехословакии…

В это время Кратохвил переписывается с Луи Арагоном и с французской секцией Международной ассоциации писателей (МАП) о возможности международной помощи Чехословакии, подписывает воззвание к английским писателям, пишет для «Кларте» статью «Чехословакия сегодня» [25] .