Испытание
Шрифт:
Первый военный понедельник выдался суматошным. И было отчего. Вдруг все, что вчера еще представлялось важным и значительным, сегодня выглядело мизерным и сугубо личным. А главным стало то, что недавно казалось бравадой: «Все как один… Грудью… Сквозь огонь и бурю… Возьмем в руки оружие… Родина социализма… Фашизм будет повержен…» Так говорилось на митингах и собраниях, писалось в газетах, передавалось по радио задолго до начала войны. А сегодня было просто: перед тобой чистый лист бумаги, на который ложатся слова: «Прошу… Добровольцем… Там нужнее…»
Нежданно заглянул к Зареме здоровяк профессор Федор Андреевич, месяцами обходивший ее лабораторию, заговорил подчеркнуто мирным тоном, но внезапно, не сдержавшись, опять пустился в спор, а закончил его совсем уж заботливой тирадой: «Смешная вы, Зарема Дахцыкоевна, мечтаете об открытиях, а сами отправляетесь на фронт. Воевать должны солдаты. Вы же ученая. За месяцы, что вы потеряете там, наука шагнет вперед, и вы отстанете. Возможно, безнадежно!» Здраво рассудив, нетрудно было убедиться, что ее вечный научный противник, конечно же, был прав: ученые больше пользы принесут в тылу, развивая науку, отправлять их на фронт — расточительство. Но это логика действовала в довоенное время, а теперь она уже была неверна, потому что все знали: решается судьба народа; как ни важно иметь сильный тыл, главное все-таки свершалось там, на фронте…
По дороге домой Зарема вспомнила, что послезавтра у Нины день рождения. Вчера еще она была убеждена, что Нина и Тамурик правы, откладывая рождение ребенка, пока Нина не завершит аспирантуру. Вдруг и эта бесспорная истина стала выглядеть фальшивой. У Заремы сжалось сердце: а вдруг и Тамурика направят на фронт? Нет, вчерашняя правда — уже не правда. Отчего? Зарема вдруг ужаснулась внезапно пронзившей ее жестокой догадке… Прочь, прочь эти мысли! И у Тамурика, и у Василия бронь! Все должно быть хорошо! Будут, будут у нее и внуки, и внучки!..
Выходя из магазина, она увидела Тамурика и Нину, направлявшихся к подъезду дома. Она не стала их окликать. Поднявшись на третий этаж, услышала сквозь приоткрытую дверь удивленный возглас сына:
— Смотри-ка, отец дома! Никогда вовремя не приходит — все задерживается. А сегодня раньше прибыл.
Зарема остановилась на лестничной площадке. Раннее возвращение домой супруга означало только одно…
Они прошли в гостиную. Зарема шагнула в прихожую, поставила сумку на стул и тут услышала голос Нины:
— Сегодня у нас в институте был митинг. Каждый выступавший повторял одну и ту же фразу: «Все, кто могут держать винтовку, должны быть на фронте!»
— И ты повтори ее, — попросил Гринин, — когда мать придет.
— Отец!.. — встревожился Тамурик.
— Т-с-с, без шума. Сам скажу ей…
Зарема вошла в комнату, протянула сыну сумку:
— Поставь шампанское в холодильник.
— Знает! — понял Гринин.
Зарема с трудом отвела от него глаза и увидела на столе книгу, чтоб не выдать волнения, поспешно взяла ее в руки.
— Сегодня пришла бандероль. Из Америки, — пояснил Василий.
Она развернула обложку, вчиталась в эпиграф.
— Как переводится слово «пресинис»?
— «Пропасть», — подсказала Нина. — Пропасть? Движение к краю пропасти?.. — Оторвавшись от книги, Зарема серьезно посмотрела на невестку: — Нина, если хочешь, чтобы и я, и Василий присутствовали на твоем дне рождения, — надо его отметить сегодня…
— Что? — подозрительно глянул на жену Гринин. Зарема посмотрела ему прямо в глаза:
— Да, Василий, завтра…
— Ты?! Почему ты?! — воскликнули в один голос муж и сын.
— Я врач.
— Ас кем же останется Нина?! — невольно воскликнул Тамурик.
— И ты?! — поразилась Нина.
И он?! — вздрогнула Зарема и обессилено опустилась на стул. Тамурик, спохватившись, торопливо взял Нину за плечи:
— Нина, прошу тебя, не плачь.
— Ты — авиаконструктор, а не летчик-истребитель, — закричал Гринин. — Тебе не водить, а создавать самолеты надо!
— Я доказал, что должен быть там! — возразил Тамурик. — И я буду там! И вернусь, если ничего не случится… — с искренней, пронзившей их безжалостной прямотой произнес он.
— С тобой?! — отчаяние захлестнуло Нину, она в гневе притопнула ногой. — С тобой ничего не может случиться! Слышишь? Ничего! — и, застыдившись Заремы и Василия Петровича, зарыдала…
Зарема с содроганием поежилась, устало произнесла:
— Не переубеждай, Василий. Тамурик такой же упрямый, как и его родители… Значит, завтра…
Мистер Тонрад громко засмеялся. Зарема вздрогнула, вопросительно посмотрела на него.
— Вы задремали, — уличил он ее, — не оправдывайтесь. Эту болезнь вызывают наши прекрасные трассы. Так сказать, оборотная сторона безухабистых дорог. Потерпите, через двадцать минут мы будем у цели…
Зарема не стала ему объяснять, что не дремала. Она еще была во власти воспоминаний. Они вызвали у нее новую волну отчаяния и тоски. Сколько раз она была близка к смерти — и не погибла. Провидение постаралось пощадить ее, но нанесло ей удар, по силе гораздо страшнее, чем смерть…
Сын… Сын… Как заботлив ты был, — и каким жестоким оказался… Чем я заслужила такую печальную судьбу?..
Поездка в Америку не отвлекла ее от горя, на что рассчитывал генерал, включая ее в состав делегации ветеранов войны, тяжесть с ее сердца не сняла. Да разве это возможно? К ней были внимательны, старались угадать ее желания, всячески пытались отвлечь от грустных мыслей. Но и на пресс-конференции, на митингах, встречах, концертах все видели ее одинаковой: суровой, молчаливой, задумчиво углубленной в свои переживания…