Испытание
Шрифт:
— Как много в жизни крика, — Майрам вздохнул. — Один все время орет, руками лезет в лицо, а его не боятся. Другой голос не повысит, тихо скажет: «Отстань», и ты понимаешь, что с ним шутки плохи: не крикнул он — сильный человек! Я давно приметил: страшно тогда, когда угроза идет с улыбкой…
— Но Мурат южанин! Он горяч! Он не станет прикидываться тихоней! — стал сердиться Вадим. — Зачем ему это?
— Нет, — упорствовал Майрам. — Не знаю, как объяснить, но он не станет кричать. Так всегда бывает: вырвется громкое слово — потом стыдно бывает. Вот и у Савелия Сергеевича так: кричит на группу, потом переживает…
— Ну, это мне лучше знать: переживаю я или нет, — зыркнул глазами по сторонам Конов и сурово спросил Майрама: — Ну, а моргать зачем?
— Он ему моргнул, чтоб сказать этим: дружище, ты в моей власти, — пояснил таксист, — но я не хочу тебе делать плохо. Только будь благоразумным, не горячись, не напрашивайся на беду! — и все будет хорошо…
— Сколько мыслей — и передать их без слов? — усмехнулся Вадим. — Одним взглядом? Не пори чепухи!..
— Если мы рядом сидим, улыбаемся друг другу, ниоткуда беда не грозит нам, времени у нам много, все чувства спят — только уши работают, — тогда слова нужны. Тогда много слов нужно, чтоб передать простую мысль, — кольнул Майрам Сабурова. — А когда человек весь напряжен, когда все чувства натянуты, когда он встревожен тем, что разоблачен, — один взгляд громче длинной речи.
— Забавно! — воскликнул Конов, не сводя с таксиста задумчивого взгляда, и тот понял, что он давно уже согласен с ним. — Значит, Вадим только так должен играть этот эпизод?
— Не знаю, — смутился Майрам, — но Мурат, когда у него в руках кинжал, кричать не станет…
— Точно! — радостно закричал Савелий Сергеевич и обратился к Вадиму: — Давай-ка повторим, что он нам показал.
— Не буду! — резко ответил Вадим. — Это в корне противоречит моему представлению образа Мурата. — Он весомо произнес: — Надо и мне доверять! Моему чутью и таланту!
— Таланту? — возмутился Конов. — Гордыни у тебя на всю Софи Лорен! Ты и видеть-то еще не видишь героя фильма! Играешь фразу!
— Я не стану сниматься у вас! — пригрозил Вадим.
— Тебе надо все разжевывать. Ухватить не можешь. Таксист верную мысль подсказывает, а ты ерепенишься.
— Вот и снимайте его в роли героя из народа! — просто сказал Вадим и сорвал с головы шапку.
— Да что вы ссоритесь? — бросился успокаивать их Степа.
— Погоди, — отвел его рукой Вадим. — Мы друг друга не понимаем. И это отразится на фильме. Ничего не получится… Лучше уж я уйду. Снимайте в своем фильме его, — показал он на Майрама.
— И сниму! — парировал Конов. — У него есть своя трактовка, и она меня больше устраивает!
— Вот и отлично, — еле сдерживаясь, сказал Вадим и двинулся по дороге в долину…
— Погоди, Вадим, — закричал Степа и кивнул таксисту: — Отвези…
— Нет, — отказался Вадим. — Я пешком пройдусь…
— Загримировать Майрама! — громогласно приказал Конов, чтоб слышал Вадим. — Ты будешь исполнять роль Мурата. И не смей возражать! Я вижу тебя в этой роли! Ты утрешь нос гению Сабурову!.. Загримировать Майрама!.. Ишь, какой фрукт! — и неожиданно закричал директору: — Михаил! Отправь вслед этой кинозвезде автобус. Не то загнется где-нибудь в горах — отвечай за него… — он ворчал и ругался, хотя всем было ясно, что не из-за боязни ответственности отправляет он вслед Вадиму машину: просто, таким он был человеком — требовательным, крикливым, но и заботливым, незлобивым. Взгляд его остановился на Майраме, и он грозно закричал: — Почему не гримируешься?..
— Внимание! Приступаем! — Савелий Сергеевич направился к съемочной площадке, на которой Майрам уже добрый час маялся под взглядами — насмешливыми и подбадривающими — киношпиков, чувствуя себя не очень уютно в гриме Мурата.
Михаил Герасимович встал на пути режиссера, попытался образумить его.
— Без утверждения худсовета? Без пробы?
— Миша, Мишенька, не волнуйся, — похлопал его по груди Конов. — Считай, что сегодняшняя съемка и есть проба. И не забудь: Майрам родственник Мурата. Какая реклама, а?! Таксист исполняет роль брата своего деда — героя гражданской войны… Здорово!
— Все должно быть по закону, — парировал директор.
— Но утвержденный-то актер умчался, — напомнил Конов и боком обошел Михаила Герасимовича.
Снимали конец эпизода в Японии. Майрам не высказал ни одной угрозы; ни голосом, ни жестом. Он был доброжелателен к японцу, он ему желал покоя, но для этого тот должен был покориться без сопротивления. Краем глаза Майрам видел, как настороженно поглядывали на него Степан, Михаил Герасимович, помощники, ассистенты, осветители, художник, гример… Конов, волнуясь, теребил в кармане ключи. Майрам подмигнул японцу, нежно похлопал его по плечу, попросил нехотя, не повышая голоса: «Веди шхуну на материк». Вся группа с напряжением следила за ними, и когда японец стал крутить штурвал, Майрам, то есть Мурат, довольный, одарил его улыбкой… Конов потер ладонью о ладонь, радостно воскликнул:
— Кино — это парадоксы!
Степан весело подмигнул Майраму, ну точь-в-точь, как тот японцу. Михаил Герасимович деловито обратился к режиссеру:
— Что завтра снимаем?
— Косарей, хозяина и Таиру…
И на следующий день Майрам косил сено в пропасти и оглядывался туда, где должна была стоять Таира. Но актрисы сегодня не было. Там стоял Савелий Сергеевич и приказывал Майраму:
— Сюда, сюда смотри!
— Но там должна стоять моя невеста, Таира, — напомнил Майрам ему. — Я должен видеть ее.
Он засмеялся, махнул рукой, успокоил:
— Будет, будет твоя Таира — уже отсняли. И на экране ты будешь видеть не меня, — ее. Великое средство — монтаж!
…Запестрели дни, эпизоды, команды «Мотор!» и «Стоп!»
Вот Мурат отправляется в далекий путь…
Вот он пилит дрова во дворе частника во Владикавказе.
Вот он в Маньчжурии строит железную дорогу… Огромный рельс давит его к земле…
В перерыве взгляд Майрама останавливается на толпе людей, несмело застывших в отдалении возле такси. Удивленные, озабоченные, знакомые лица. Там и Володя, и Илья, и Волкодав, и даже почтенный Сергей Павлович. На дрожащих от напряжения ногах он направляется к ним.