Испуг
Шрифт:
– Но ведь неплохая.
Мы оба замолчали. В полной тьме.
Я тупо обдумывал – действительно голос другой… Ей не под тридцать, а побольше. Сороковник!.. Самый злобный возраст. Немеренные претензии к жизни. А доброты (доброты старения) еще не скопилось.
Ее телом я, конечно, обманулся. Но голос… Кто? Кто она все-таки? Чья это дача?!. И странно – для женщины в такой ситуации она слишком спокойна, почему?.. Лежит себе в постели. Полулежит…
– Вообще-то любопытно посмотреть – какой ты. – Она во тьме еще и усмехалась. – Зажечь, что ли, свечу…
– А зачем? – говорю я.
Ее холодное спокойствие мне не нравится все больше. Такое спокойствие тем сильнее может вдруг взорваться. Женщина в праведном гневе… В ярости!.. Увидит, что во тьме ее оттрахал старик.
Я делаю вид, что меня подхватило волной грошовой романтики.
– А зачем свеча?.. – повторил. – Давай так и разойдемся.
– Как это?
– Не зная друг друга… Были – и не были.
– Ишь как!.. Мягко стелешь, милый.
– Зато красиво.
Она подумала:
– А номер на даче? Ты же увидишь… Узнаешь…
– Нет номера на даче, нет на заборе… Я потому и ошибся… Ни луны. Ни фонаря. Ни номера…
– Это правда, – холодно припоминает она. – Номерок действительно вчера убрали.
Она еще и еще медлит. Почему?.. И как спокойна!.. И с тем же холодком, уже ничуть не церемонясь (и продолжая жестко давить на «ты»), она рассуждает:
– Но надо же тебя наказать.
– Это зачем?
– Надо.
Нашел на полу и уже надеваю рубашку. Застегиваю пуговицы.
– Уйду, уйду сейчас, – говорю несколько виновато.
– Навряд ли.
И крепким, уверенным голосом – из тьмы – она наконец раскрывает карты. Объясняет:
– Домработница ко мне… Приходит рано-рано. Местная ваша старуха… Михеевна… Скоро она придет.
– И что?
– А то, что прибирать ей сегодня особо нечего. И мусор выносить не придется. Другого мусора нет. Вот она тебя и вынесет. Она сильная…
– Что ж я сам не справлюсь?
– А ты спать будешь. Крепко спать… После того, что выпил.
И смеется:
– Тебя твое ворье разве что завтра подберет.
– А? Что? (Меня приняли за чужака-малаховца. За вора…)
– На улицу засранца. Выкинем!.. На дорогу с Михеевной тебя вынесем и положим… Лежи там!.. Чтоб каждая ночная машина тебя пугала до полусмерти! В штаны разок-другой наложишь. Храбрец говенный! Только с женщинами и храбры!
Меня пробил пот. И я пытался скрыть испуг за шуткой:
– Если по-темному бросить человека на дороге, это опасно. Колесом переехать могут.
– А это как лежать будешь. Это уж как Михеевна тебя положит… Я, конечно, лишнего снотворного тебе сыпанула. В вино… Но ведь испугалась во тьме… Страшно… Шаги у тебя, у вора, легкие-легкие. Не напряженные… Как у старика.
Она болтала, выбалтывала свой ночной страх, а я уже встал… Иду. Важны теперь даже минуты! Секунды… Мой домишко, мой Осьмушник не так далек – дойти бы. По пути бы не рухнуть… Ночью среди дороги.
И надо же так – этот злой бабец умудрился еще и прихватить меня. За рубашку.
– Стой! Стой!
Я вырвался… Удачно то, что она уже была в халате – я ее не за руки, а за халат, за халат! Это у мужчин машинально!.. Когда халат, ищешь большую грудь. Если ночью… Цепко и хватко ищешь. Там, где халат – всё голое…
– А-аах! – вскрикивает она. Явно от моей холодной руки. Тоже ведь и у нее ночь вперемешку со страхом.
Под аханье я вырвался. Я даже упал… Торопился… Но лестница рядом – и дальше я уже не вставая. Сидя… Съехал, прогрохотал по лестнице на ягодицах… Не пропуская ступенек.
Ну, всё.
Улица темным-темна… Ни лучика. И две-три звезды вверху, остальные отдыхают… Иду. А меня уже бросает. Меня волочит во тьме… Падаю. Встаю… Какие-то вспышки в затылке. Но ведь иду… Иду…
Почему у нее бутылка с вином оказалась наготове? Откупоренная… Напуганный ворами люд. Но бабец крепкий. Сороко-оовник!.. Держала бутылку прямо на столе… Известная уловка. Для вора поставить на виду. Вор не удержится. Вор схватит… и обязательно глотнет.
Стою… Брякнулся о столб. Это о какой же?.. Где я?.. Ведь шел по дороге.
А как ловко она в темноте сунула мне в руку стакан – гость, мол, дорогой! выпей, мол!.. Сыпанула таблетки загодя. Штуки четыре… Если не пять-шесть. Не женщина, а Агата Кристи. Хорошо, не крысиный яд.
Но пока эти пять таблеток кувыркались в моем желудке, я покувыркался в ее постели. Кое-что перепало и нам. Она отлично имитировала! Играла… А должно быть, она сильно удивилась, когда я сразу шагнул к ней. К спящей. Как бы к спящей. (Не этого ждала… Вор, шагнувший не к сумочке… не к японскому видаку… и даже не к бутылке, а к ее постели.)
Ага… Светлое пятно. Ну, не светлое… а все же латаный новым штакетником забор. Значит, Фроловы, а?.. Значит, иду. Не свалился… Не лег на дорогу. Фига тебе, толстая стерва. Толстая, это я зря… Неплохая грудь. А плечи! У Алки таких никогда и не было… Но как инстинктивно, как находчиво, словно бы за пробковый круг – как тонущий – за ее холодную гладкую грудь я ухватился. Когда вырывался…
Халат, халат помог! Восточные одежды просты – сунул руку и всё там!.. Иначе бы я не вырвался и остался. У нее на полу… А теперь я дойду. Чего бы там ни насыпала, стервоза, я дойду… доползу.