Исповедь
Шрифт:
8 сентября 1921
«Как горько понимать, что стали мы чужими…»
Как горько понимать, что стали мы чужими,
Не перейти мучительной черты.
Зачем перед концом ты спрашиваешь имя
Того, кем не был ты?
Он был совсем другой и звал меня иначе, —
Так ласково меня никто уж не зовет.
Вот видишь, у тебя кривится больно рот,
Когда о нем я плачу.
Ты знаешь все давно, мой несчастливый друг.
Лишь повторенья мук ты ждешь в моем ответе.
А имя милого — оно умерший звук:
Его уж нет на свете.
11 сентября 1921
«И не уйдешь. И не пойдешь навстречу…»
И не уйдешь. И не пойдешь навстречу
своей судьбе…
Что я скажу, что я теперь отвечу
такому горькому и слабому — тебе.
Года прошли и сердце оскудело
в своей тщете.
О, не скорби. Я также не сумела
подняться ввысь к последней высоте.
Обоим нам испить от чаши страсти
не дал Господь…
В Его руках, в Его предвечной власти
нетленный дух и жаждущая плоть.
И я прошу — так близко к час разлуки —
прошу — не плачь.
Не отводи протянутые руки.
Не говори: «Я жертва, ты — палач».
Кто прав из нас. О нет, мы не ответим.
Ни ты, ни я…
Хотел Господь. Испуганные дети,
мы мучились. Он Сам за нас в ответе.
Он — судия.
11 сентября 1921
ПАМЯТИ АНАТОЛИЯ ГРАНТА
Памяти 25 августа 1921
Как-то странно во мне преломилась
Пустота неоплаканных дней.
Пусть Господня последняя милость
Над могилой пребудет твоей.
Все, что было холодного, злого,
Это не было ликом твоим,
Я держу тебе данное слово
И тебя вспоминаю иным.
Помню вечер в холодном Париже,
Новый мост, утонувший во мгле…
Двое русских, мы сделались ближе,
Вспоминая о Царском Селе.
В Петербург мы вернулись — на север.
Снова встреча. Торжественный зал.
Черепаховый бабушкин веер
Ты, стихи мне читая, сломал.
После в «Башне» привычные встречи,
Разговоры всегда о стихах,
Неуступчивость вкрадчивой речи
И змеиная цепкость в словах.
Строгих метров мы чтили законы,
И смеялись над вольным стихом,
Мы прилежно писали Канцоны,
И сонеты писали вдвоем.
Я ведь помню, как в первом сонете
Ты нашел разрешающий ключ…
Расходились мы лишь на рассвете,
Солнце вяло вставало средь туч.
Как любили мы город наш серый,
Как гордились мы русским стихом…
Так не будем обычною мерой
Измерять необычный излом.
Мне пустынная помнится дамба,
Сколько раз, проезжая по ней,
Восхищались мы гибкостью ямба
Или тем, как напевен хорей.
Накануне мучительной драмы…
Трудно вспомнить… Был вечер… И вскачь
Над канавкой из Пиковой Дамы
Пролетел петербургский лихач.
Было сказано слово неверно…
Помню ясно сияние звезд…
Под копытами гулко и мерно
Простучал Николаевский мост.
Разошлись… Не пришлось мне у гроба
Помолиться о светлом пути,
Но я верю — ни гордость, ни злоба
Не мешали тебе отойти.
В землю темные брошены зерна,
В белых розах они расцветут…
Наклонившись над пропастью черной,
Ты отвел человеческий суд.
И откроются очи для света.