Чтение онлайн

Но до этого ещё далеко, а пока в этом месте сохранялось ощущение таинства воссоединения с природой, побега от смога и реальности беспощадной урбанистической мясорубки, от суеты сует, в своё изначальное, неосознанное, где есть только ты и самые близкие тебе люди. Близкие – это и есть ты сам, каждый из них – это часть тебя, и в этой бескрайней заснеженной красоте ты засыпаешь, находя целостность, обретая смысл жизни, спокойствие и соединяя в себе мироздание, зная, что они рядом и теперь ты неделим, как правда, как истина.

*****

А дрова потрескивают в камине, дети суетятся на полу, играя в старые дачные игрушки, женщины готовят и накрывают на стол. Отец, как обычно, что-то делает по хозяйству – чистит снег, рубит дрова, периодически, втайне от матери, прикладываясь к животворящей стопке с домашним самогоном. Комната наполнена непередаваемым волшебных запахом мандаринов, жарящейся утки и салатов, а часы ни на секунду не замедляют свой бег, неминуемо стрелки приближаются к двенадцати. По ящику как всегда крутят «Иронию судьбы», «Служебный роман» и «Старый Новый год». Сверкает всеми огнями гирлянд огромная ёлка, которую вы по традиции берёте забесплатно, в девять вечера тридцать первого числа, когда вся ёлочные базары уже не знают, как избавиться от ставшего ненужным зелёного, ароматного и колючего товара. На ёлку-красавицу, как водится, нацеплено в виде украшений всё ненужное найденное на даче, словно в мультике про "Простоквашино", что в совокупности со старыми разбитыми ёлочными игрушками, оставшимися ещё с советских времён, создаёт иллюзию богатства и праздничного убранства.

Вот так же они всей семьёй встречали Новый год и год назад, и два, и десять. Правда раньше у них ещё бывали гости: друзья и родственники, но постепенно с годами они старели, обрастали бытовыми проблемами и им становилось всё тяжелее и тяжелее приезжать, а потом их и приглашать перестали, тем более что многих уже и в живых-то не было… В конце концов остались в этот новогодний праздник в заснеженном коттедже вдали от городского шума, посередине дубового леса-заповедника только самые близкие, ближний круг.

Санёк не принимал участие во всеобщей подготовке к празднику и застолью, он удобно развалился в кресле у камина, вытянув длинные ноги в удобных унтах и потягивал виски, изредка затягиваясь сигарой. Своё безделье он обосновывал периодически возмущающимся членам семьи тем, что итак уже сделал всё что мог. Во-первых, он всех привёз. Во-вторых, купил продукты и даже подарки. В-третьих, бесплатно раздобыл ёлку и приобрёл традиционный праздничный салют-фейерверк, куда без них в Новый год? Ну что от него могло быть ещё надо? Тем более ему ещё наряжаться в Деда Морозом и с ними же хороводы водить, а потом весь год слушать от младшего:

– Я знаю, что ты был Дедом Морозом, у тебя борода отклеилась!

Пусть другие теперь поработают, порежут салаты, почистят снег, помоют полы, а он уж как-нибудь посмотрит свои любимые старые фильмы по телику, в ожидании застолья и яств из новогоднего меню.

Подготовка к Новому году шла полным ходом, стол был уже накрыт, ёлка наряжена, все празднично одеты, вот-вот пробьют куранты, и Президент как всегда должен объявить, как хорошо мы будем жить в следующем году. И вроде всё как обычно, всё как всегда… Но одна новость омрачала торжественное мероприятие и не давала всем родным за праздничным столом до конца расслабиться, то и дело подбрасывая ветки в огонь неприятной темы для разговора, которая была так не ко времени. Уже почти сутки назад дядя Андрюша, свояк, муж родной сестры матери из Москвы, впал в кому. О нём последнее время приходили не очень хорошие новости в части здоровья, но как-то не верилось, что всё настолько плохо. Каждый раз, когда сестра матери рыдала в трубку и рассказывала, что дяде Андрюше в очередной раз всё хуже и хуже, казалось, что нет, этого не может быть, что он выкарабкается, вот-вот он встанет с кровати, с которой не вставал уже два с половиной года и пойдёт, побежит, ему всего-то семьдесят… Тем более он после больниц, куда его клали каждый месяц, вроде даже поднимался духом, начинал общаться, шутить, пробовал подниматься.

Он вообще любил шутить, этот дядя Андрюша. По жизни был оптимистом и юмористом, даже разговаривал как-то необычно, афоризмами, не так как все. Само имя «дядя Андрюша», как бы странно оно не звучало, выбрал он себе сам, да так оно за ним и закрепилось. Он всех дядями называл – сына шести лет, племянника пяти, вот все и подхватили. Всегда с фирменной улыбочкой на лице, традиционным сарказмом и беззлобной шуточкой, в неизменной бейсболке, коих у него за всю жизнь скопилось бесчисленное множество всех цветов и фасонов, на них одно время была мода, таким его запомнили близкие. Он всегда хотел жить с шиком, чтобы жизнь вокруг фонтанировала, чтобы все вокруг понимали, что она удалась. В молодости он профессионально занимался футболом, который так и остался основным его увлечением на всю жизнь, можно сказать в чём-то её смыслом. Дядя Андрюша был роста среднего, с годами из стройного и поджарого постепенно становился всё круглее, как тот самый футбольный мячик, но нисколько не менялся с точки зрения жизнелюбия, оптимизма и особого ироничного взгляда на мир. Конечно, как и все москвичи, он любил нам, провинциалам, пустить пыль в глаза. У него первого появился Полароид, фантастика, моментальный фотоаппарат, который казался чудом, надо было ещё махать его маленькими, но цветными фотками из стороны в сторону, сушить. У нас-то ещё были советские «мыльницы», фотоувеличители… У него первого появилась люксовая семёрка, ВАЗ 2107 цвета морской волны, на фоне наших убогих старинных Нив и копеек. Первый клубный жёлтый пиджак, как у новых русских, первые американские джинсы. Всем этим дядя Андрюша показывал, что в Москве совсем другая, новая жизнь, что он успешен, он богат и красив, что жизнь удалась.

В молодости дядя Андрюша часто приезжал в гости к родителям Санька, в основном летом, в отпуск, потом так же гостеприимно он встречал своих провинциальных родственников и у себя дома, в столице. Правда жил он не в самой Москве, а в пригороде, в Мытищах и оттуда они добирались на электричке, но на это никто не обращал внимания. Те золотые времена юности, всеобщего добра и любви так и останутся в памяти, как нечто большое, тёплое, родное. Поездки в Тарханы, на родину Лермонтова, ночёвки в стогу сена в русском поле, Волга, лес, речушки, на которых останавливались, купались и жарили шашлык. Путешествия по Саратовским жарким степям, рыбалка на карпа ночью, раки, пойманные бреднями. «Поле, русское поле», которое горланили все вместе из машины. Потом кончился бензин, потом заблудились в полях и спрашивали у какой-то толи мордовки, толи казашки, как добраться до райцентра. Та ничего не понимала, зато очень хотела сесть в переполненную тачку, где её совсем не ждали, «чтобы подвезли», да так сноровисто, что от неё еле сбежали… Всё это пронеслось как один миг, как одно большое счастливое мгновение…

Вот в памяти всплывает поездка в Москву, традиционное откармливание голодного Поволжья мороженным, поход на ВДНХ, Арбат, Красную площадь, съёмки на Полароид, потом в ДК на кино «Начни с начала» с Макаревичем, 1985 год… Золотые времена, футбол в Лосиноостровском районе, где Санёк чтобы выиграть падал и хватал за ноги взрослых, а его брат, обидевшись, с плачем убегал в лес. Жизнь в СССР была как в одной большой семье. Все равны в своей бедности и, вместе с тем, молоды и счастливы.

Дядя Андрюша был коренным москвичом, правда из пригородов – родители его, Юрий Сергеевич и Любовь Игнатьевна родом из Железнодорожного, а сам он с семьёй по молодости жил то в Лосиноостровском, то в Мытищах. Юрий Сергеевич, отец дяди Андрюши, был серьёзный человек, настоящий советский заслуженный пенсионер, фронтовик, партийный работник. Он запомнился Саньку добротой, умом, тем что баловал их с братом на ВДНХ эскимо на палочке и водил в парк на аттракционы, а также тем, что всегда покупал по утрам в «Союзпечати» и читал «Советский спорт», ища статьи про футбол, натянув на нос большие квадратные очки, которые хранил в верхнем кармане пиджака. Шурик запомнил его высоким, седым, статным, с отброшенными назад седыми волосами в серо-голубом костюме, белой рубашке и сандалиях, как у всех советских пенсионеров летом, с традиционной газетой, свёрнутой трубочкой.

Любовь Игнатьевна умерла первой из семьи и довольно рано. Она была высокой грузной женщиной, что способствовало развитию болезней сердца, которые она не смогла победить. Юрий Сергеевич пожил какое-то время один, но скорбь по жене, с которой он прожил всю жизнь и без которой себя не представлял, не давала ему покоя, не отпускала, и он часто хватался за левый бок и сосал валидол. Однажды он поехал на дачу, в село Пахмутово на электричке. Было лето, погода прекрасная, Юрий Сергеевич переделал все дачные дела, но чувство одиночества и брошенности не оставляло его. Любовь Игнатьевна стояла перед глазами, как живая. Вот здесь они копали огород, в этом кресле она любила раскладывать пасьянс, на этой кушетке дремала после обеда. Казалось, что она просто вышла на секунду, сейчас она войдёт и раздастся её властный громогласный голос: