Исповедь якудзы
Шрифт:
— Мерзкая сучка! Знаешь, как она с ним обращается? Вот так, — девушка демонстративно насупилась и подтянула бровки к переносице пальцами, так что между ними образовалась сердитая складка.
Я полюбопытствовал — кого она имеет в виду?
— Конечно, жену судьи! — раздосадованно ответила девушка, подхватила веер и принялась быстро и нервно обмахиваться. А потом с сердцем добавила: — Хочу, чтобы эта тварь заболела и подохла!
— Ты ее хоть раз видела? — заинтересовался я.
— О да! Правда, всего один раз… — погрустнела девушка. — Один раз, когда мы еще жили в Токио. Он повел меня на представление в театр Кабуки и устроил так, чтобы его жена с дочерью занимали места рядом с нами! Его дочка почти одного со мной возраста…
— Забавно, что он это все устроил, — хмыкнул я.
— Забавно? Нисколько! Я считаю, он поступил отвратительно!
Она могла сколько угодно мечтать о смерти жены судьи, но все ее надежды оставались призрачными. Даже если бы нынешняя супруга судьи действительно внезапно скончалась, не было никакой гарантии, что судья привел бы свою содержанку в семью как законную жену. И эта неопределенность страшно нервировала девушку. Конечно, судья снял для нее чудесный дом, оплачивал ее капризы и прихоти, но всего этого становилось слишком мало, чтобы удовлетворить растущие амбиции юной красавицы.
Не могу объяснить почему, но такое положение дел меня просто бесило!
В общем, однажды вечером, ближе к концу лета, я сидел в гостевом доме и пытался понять — что же мне делать дальше, но мой затуманенный чувствами разум отказывался находить решение! За окном протяжно позвякивала “музыка ветра” — колокольчики, подвешенные на длинных веревочках, которые колышутся и звенят при каждом дуновении летнего бриза. Я смотрел, как они качаются, и все острее ощущал, что больше не могу выносить эту муку! Я поднялся, дернул колокольчик так, что веревочка с треском разорвалась, и со всей силы швырнул его в сад. Он упал где-то далеко — печально звякнув о камни мощеной дорожки. Девушка испуганно вскрикнула:
— Что такое с тобой творится? Я иногда начинаю тебя бояться…
— Какое тебе дело, что со мной?
— Перестань сейчас же!
— Я тебя спросил — отвечай! Тебе правда не все равно, что со мной?
— Ты такой дурень…
Она крепко схватила меня за подбородок, повернула к себе и посмотрела прямо в глаза — вдруг широко улыбнулась и повторила горячим шепотом:
— Дурень… Ты такой же дурень, как и все остальные… мужчины…
Так я и жил. Долго, много месяцев, теперь уже не сосчитать точно, сколько.
А потом девушка уехала в Токио — собрала вещи и съехала совершенно внезапно. Оказывается, судью перевели на более значительный пост, и его наперсница последовала за ним. Мы попрощались, девушка обещала обязательно написать мне, как только устроится на новом месте. Так что я надеялся вскоре уехать в Токио и продолжать встречаться с нею там. Я мечтал и ждал. Ждал терпеливо и долго — целых три месяца, пока вожделенное письмо, наконец, не пришло — только обратного адреса на конверте не оказалось…
А еще через шесть месяцев я решил все же отправиться в Токио, с единственной целью — во что бы то ни стало разыскать девушку. Мне казалось, стоит оказаться в Токио, проболтаться там денек-другой, прохаживаясь по улицам, и я обязательно столкнусь с нею! Когда я сказал отцу, что хочу уехать и подыскать себе работу в Токио, мой старик согласился с поразительной легкостью — наверное, идея пришлась ему по душе. Думаю, он надеялся, что его непутевый сын возьмется за ум, если уедет из дома и начнет сам о себе заботиться. Не забывайте — тогда я оканчивал четвертый класс школы второй ступени, но уже было ясно, что экзаменов мне не сдать. В те времена студентов, которые не смогли одолеть экзаменов, запросто выгоняли из школы. Исключение было обычным делом! И отец вполне справедливо полагал, что отъезд в чужие края в поисках лучшей доли послужит мне хорошим уроком. У отца не возникло даже малейших подозрений о моих подлинных мотивах. Я запомнил отцовское напутствие слово в слово.
Вот что он сказал мне на прощание:
— Раз ты сам так решил — поезжай, только не вздумай потом вернуться домой хныкать и жаловаться!
Молодую женщину, которая жила у нас в арендованном доме, звали Оёси. Сейчас мне это кажется забавным, но я так и не узнал ее фамилии…
2. Фукагава — будни пригорода
У моего отца был двоюродный брат — крупный торговец углем, который давно обосновался в токийском пригороде Фукагава, в районе Исидзима-тё. Фирма дяди называлась “Поставки угля Накагава”, именно там мне предстояло начать свою карьеру…
… Старик взял щепотку измельченных табачных листьев, тщательно размял в пальцах и стал набивать трубку с длинным тонким чубуком. Затем неторопливо затянулся, выпустил струйку дыма. Он курил и отрешенно наблюдал, как в латунной печурке жарко тлеет древесный уголь. Рука, сжимавшая чубук, чуть заметно подрагивала, и темная чашечка трубки покачивалась взад-вперед…
…Дядя вел дела на свой особый манер, и можете поверить — у него был обширный бизнес! На угольном дворе — специальной площадке рядом с дядюшкиной конторой — высились груды угля, многие десятки груд, и каждая выше человеческого роста! Уголь доставляли в Фукагаву по воде из самых разных мест, даже с таких удаленных островов, как Хоккайдо или Кюсю.
Морские суда, груженные каменным углем, приходили в порт Иокогама, там чернорабочие перегружали уголь с больших сухогрузов в мелкие маневренные деревянные баржи. Затем баржи прикрепляли к буксиру и тянули вверх по реке Сумида, проводили под мостом Маннен, и вели дальше — вниз по реке Онаги, мимо бесконечных верениц фабричных и заводских цехов, до самого порта назначения.
Конечно, “порт” — слишком громко сказано. Это был всего лишь пяток причалов для барж, устроенных на речном берегу, рядом с угольным двором. На этих причалах рабочие перегружали уголь из барж на склад. Оттуда уголь отгружали клиентам — согласно заказам, как и любой товар, и развозили конными упряжками или небольшими лодками до указанного в бумагах места.
На погрузке угля работал настоящий сброд — вечно замызганные, неряшливые и очень грубые мужики. Лица у грузчиков были постоянно перепачканы, зубы давно пожелтели, а в глазах затаился злобный огонек. Я однажды спросил у дяди — почему у его работников такие недобрые глаза, и знаете, что он мне ответил?
— Потому что они уже не люди — это отбросы общества…
Мой дядя был состоятельный человек, можно сказать богатый, но чрезвычайно скупой. Он требовал тщательно вести учет угля, который перегружали рабочие, и постоянно предостерегал меня: