Исповедь Стража
Шрифт:
И замер Берен — словно завороженный слушал он голос возлюбленной, песню, что струилась перед глазами, как светлый печальный сон. И безмолвным изваянием застыл на троне своем Властелин Тьмы. Он готов был взмолиться: не надо больше!..
И — молчал.
…Родниковая вода у губ, резная деревянная чаша, хранящая тепло маленьких ладоней, бездонные печальные глаза, в которых он тогда не смог — не посмел читать…
« — Выпей воды, ты устал, Учитель…
— Тысячи лет без сна…
— Знаю, ведь я всегда рядом…»
Спать… Уснуть… Он впервые почувствовал, что бесконечно устал. Железная корона гнула его голову к земле — так, словно вся тяжесть мира, все его заботы, страсти и тревоги были возложены на его чело. «Больно глазам, да? Опусти веки… вот так… Если бы ты мог уснуть…»
«Вся тяжесть мира — на эти плечи… постарайся уснуть, Учитель… краткие мгновения покоя на бесконечном пути… Я возьму твою боль, спи… спи…»
Черный Вала и сам не заметил, как соскользнул в сон, и милосердная Тьма — без мыслей, без сновидений — прохладным покровом одела его…
…Очнулся от того, что чья-то ледяная рука коснулась его лица. Он открыл глаза, и вместе со зрением к нему вернулась боль. Правую скулу жгло так, словно к ней приложили раскаленное железо. И он вспомнил.
Уже в полусне он встал с трона и сделал шаг вперед, но оступился и упал. Подняться не было сил. Не было сил даже открыть глаза. И, гася боль, забытье снизошло на него.
Черная корона со звоном скатилась с его головы.
И, шагнув к замершему у колонны Берену, Лютиэн легко коснулась его плеча, пробудив от полусна-полугрезы. Достав из ножен клинок Ангрист, он разжал железные когти, державшие в короне один из Сильмариллов. И камень не обжег руку Смертного. Тогда подумал Берен, что сможет он унести из Ангбанда все три камня Феанора, наследие рода Финве. Но, как видно, судьба оставшихся Сильмариллов была иной, и Берену не удалось осуществить задуманное. Со звоном сломался клинок — черное железо оказалось тверже, — и острый обломок впился в лицо Валы. Тот застонал во сне, и, страшась его пробуждения, Берен и Лютиэн бросились прочь…
Минутой позже в зал вошел Гортхауэр.
…Он лежал в какой-то мучительно-неудобной, беспомощной позе, и безумная мысль обожгла Фаэрни: мертв?! Гортхауэр рванулся к Мелькору, упал на колени, приподнял его.
— Учитель, что с тобой… что с тобой?!
Мертвенно-бледное лицо залито кровью.
Дрожащими руками Гортхауэр извлек из раны обломок клинка.
Медленно расплывается багровое пятно на черных одеждах.
«Такая маленькая рана… просто не может быть столько крови… Что с тобой сделали?!»
Гортхауэр разорвал одежду на груди Учителя — и замер от ужаса.
Отметины Финголфина. Только вот странно — как ему удавалось эти раны так долго скрывать? Если они не заживали? Есть такая болезнь, когда кровь не свертывается. Тогда и вправду от царапины можно умереть. У него были, как я понимаю, изрядные раны, так что одежда должна была постоянно пропитываться кровью — ему приходилось бы постоянно переодеваться, чтобы не видели. Да и одежду тайком стирать. Или кто-то хранил тайну, чтобы потом Мелькор мог произвести на своих учеников впечатление посильнее своими скрытыми от них страданиями?
Лицедей…
Как же этого никто не замечал? А вечно окровавленный вид довольно противен, да кровь еще имеет свойство загнивать… Пахнет, стало быть… Но он же Вала. У него кровь не такая, как у нас, смертных.
Как же я зол!
Как же мне все это надоело!
Он не сразу понял, что не теперь были нанесены эти раны. Он стискивал зубы, пытаясь подавить бьющую его дрожь. «Что с тобой сделали, за что, будьте прокляты…»
Никогда не говорил — никому. Забыли и те, кто знал. Ни стона, ни жалобы.
Гортхауэр опустил веки. Он медленно вел рукой над раной, не касаясь ее, но ладонь жгло так, словно положил руку на раскаленные угли.
«Ничего, это ничего… сейчас все пройдет…»
Открыл глаза.
Сумел только остановить кровь.
Мелькор открыл глаза. Резко приподнялся. Чтобы встать, пришлось опереться на плечо Фаэрни.
— Учитель… — Голос не повиновался Гортхауэру.
— Ничего… Все прошло.
— Они умрут, — тяжело проговорил Гортхауэр.
— Нет. И никто не тронет их. И ты не тронешь — ты ведь сам знаешь, что не сможешь убить ее. Ты уже не смог ее убить — и пусть так будет. И его ты не станешь убивать. Пусть уходят. И с затаенной горечью добавил:
— Они ведь Люди…
А Лютиэн, вообще-то, эльф… А если бы они не были людьми? Оба были бы эльфами? Он не отпустил бы их? Убил бы? За что?
Гортхауэр опустил взгляд. Помолчал.
— Ты прав.
— Теперь — оставь меня. Мне нужно побыть одному.
Гортхауэр вышел.
Мелькор тяжело поднялся по ступеням трона. Сел, ссутулившись, опустив голову. Венец лежал перед ним на каменных плитах.
«Проклятый камень… Если бы я мог… если бы я только мог, я бы отдал им его, но ведь это смерть… Не-Свет и мое проклятье — я вынесу, но они… Они гибель унесли с собой. Ведь я не хотел… Я ведь не хотел!»
Не хотел… Да, все мы считаем, что творим добро, что поступаем правильно, — а потом только и остается это — я не хотел… Хорошо, что все же признал свою неправоту. Только как же Борондир-то этого не видит?
«Пусть бы они все ушли, куда угодно: на юг; на запад — в Валинор, но не здесь, только не здесь, где жили Эльфы Тьмы..! Кому молиться — нет для меня богов… И эта кровь на руках — не смыть… Или я — воистину Зло, и только горе от меня… Кто ответит, кто будет мне судьей… Может, я смог бы что-то изменить…»