Исполнитель
Шрифт:
Рыцарь остолбенел — одежды не было, равно как и обуви. И шпаги, между прочим, тоже. Ещё пару секунд спустя Первей осознал, что воры водятся не только на Руси.
Стуча зубами от холода и ярости, Первей выругался самыми страшными словами, какие только знал. Добавил ещё пару фраз по-английски и по-немецки. Чуть полегчало, но проблема оставалась по-прежнему острой. Если его сейчас увидит береговой патруль… Голый детина с обнажённым мечом… Или наоборот, обнажённый с голым?.. Ладно, вот тут очень кстати растут берёзы…
По-прежнему стуча зубами от холода, рыцарь нарубил столько берёзовых веток, что их хватило бы на полсотни добрых банных веников, заодно немного согревшись. Дрожащими руками свил из засохших водорослей некое подобие верёвки. Закончив сооружение костюма, Первей вдруг рассмеялся в голос. Конечно, ситуация улучшилась незначительно, но по крайней мере, ему не придётся тратить ману на конный патруль — увидев такое, не только сами стражники, но и их кони, наверное, на всю жизнь останутся заиками…
Рыцарь вновь выругался вслух. Нет, он всё-таки непроходимый олух… Ну что стоит при помощи магии разжечь огонь!
Три костра из плавника и наспех наломанных сучьев, разложенные треугольником, согрели Первея и вернули ему способность соображать. Ладно, надо двигаться… Главное, добраться до ближайшей фермы, или мызы, или как там…
Первей отвык ходить босиком, поэтому, когда наконец впереди показались черепичные крыши ухоженной сельской обители, он уже ступал косолапо, как медведь. Забор у фермы оказался крепким, высоким — похоже, тут обосновался мелкий дворянин, вполне состоятельный и рачительный хозяин. Вон и дом соответственный…
Отчаявшись найти дыру в модном дощатом заборе, рыцарь проделал её сам несколькими сильными ударами. Протискиваясь в дыру, Первей окончательно нарушил хрупкое равновесие, в коем пребывал его костюм — травяная верёвка расползлась, и весь запас веников рухнул наземь. Вдобавок на шум явилась собака, крупный английский дог. Не тратя времени на предварительное облаивание, собака с рёвом ринулась на Первея, и он еле успел усыпить зверя коротким заклинанием. Уф… Нет ничего хуже для первого знакомства, нежели стоять голым, с окровавленным мечом, над разрубленным трупом любимой хозяйской собаки.
Первей не заметил, как и когда перед ним появилась хозяйка. Да, несомненно, это была хозяйка этого зверя, и этого дома. Высокая стройная женщина лет двадцати с мелочью, полногрудая, с тонкой гибкой талией, очень белой, какой-то розово-белой кожей, характерной для рыжих женщин. И рыжие, как огонь, космы, спадающие за спину широкой непокорной волной. Но примечательней всего были глаза — большие, ярко-зелёные, совершенно и абсолютно бесстыжие. Рыцарь не знал, куда деваться — про всякую волшбу он разом позабыл.
— Простите, фру…
— Меня зовут фрекен Эльвира, рыцарь, — по-русски ответила девушка.
Голос грудной, глубокий. Сердце Первея ухнуло куда-то в желудок.
— Так меня звали в прошлом круге, Первей Северинович.
— Ты… — прохрипел рыцарь.
— Я. Ну здравствуй, мой родной.
Вместо ответа Первей шагнул к девушке, выронив меч. Обхватил, стиснул её, зарылся в волосы, чувствуя её запах и её дрожь. А она уже сама искала его губы…
Первей сидел в уютной гостиной, обставленной не то, чтобы роскошно, но со вкусом и достатком. Мужской одежды в доме не оказалось, поэтому рыцарь был закутан в пушистый плед, а на ногах его красовались меховые шлёпанцы, над краем которых свешивались его пятки — тапки явно не были рассчитаны на его размер. Стакан с горячим глинтвейном Первей держал двумя руками, зажав между ладоней.
— Наконец-то… Наконец-то ты меня нашёл. Знал бы ты, как я скучала всё это время.
Эльвира сидела совсем рядом, и в надвигающихся сумерках её глаза утратили бесстыжий блеск, стали глубокими и таинственными.
— Ты знаешь, — такой знакомый короткий смешок, — бабы, наверное, и в самом деле все дуры. Представь, мне тут как-то стало жалко того моего бесплотного состояния.
— Понимаю… Всемогущество и всезнание.
На её лице плясали отсветы огня, жарко пылавшего в камине.
— Ничего-то ты не понимаешь, дурачок. Всемогущество, всезнание… Кому это надо, если нет главного? Сколько раз я просыпалась за эти долгие, бесконечные одинокие ночи. Просыпалась, потому что мне всё время чудилось — «Родная, отзовись…»
Вместо ответа рыцарь отставил стакан и протянул к ней руки. И снова вдыхал её запах, целуя и в губы, и в глаза, и куда попало. Она отвечала жадно и бесстыдно, и вдруг Первей ощутил под своей рукой упругую грудь. Орудие рыцаря враз пришло в боевую готовность, благо накинутый плед не стеснял движений. Её пальцы уже распускали шнуровку платья…
Она вдруг издала короткий смешок.
— Между прочим, ты обещал мне помочь, хотя бы в первый раз.
— Воспитанная девушка раздевается сама, не дожидаясь, когда её об этом попросят.
Эльвира фыркнула.
— Только, пожалуйста, не ори, как я тогда: «раздевайся!!!»
Он засмеялся первый, и она ответила ему глубоким грудным смехом, и ещё спустя пару секунд они валились друг на друга от хохота. Всё напряжение, накопленное за эти годы, весь ужас и все невзгоды — всё улетало прочь… Орудие Первея ослабло было — смех гасит желание — но Эльвира уже брала его руки, ладошками прижимая к своей голой груди.
— Вот те самые титьки…
И дальнейшее рыцарь осознавал уже смутно…
Огонь в камине угас, и только россыпь углей светилась, точно сказочные рубины. В таком свете уже совершенно невозможно угадать выражение лица, и только багровые отблески играли в глазах, казавшихся теперь абсолютно чёрными.
Эльвира лежала, приподнявшись на локте, и гладила, гладила Первея по лицу, по волосам…
— Всё позади, мой милый. Всё теперь позади.
— Нет, родная. Всё у нас ещё впереди.
Долгий, тягучий поцелуй.
— Ты хочешь что-то сказать, мой милый? Говори, не стесняйся.