Исполнитель
Шрифт:
— Люблю, – честно ответил Серебряный.
— Больше всех?
Это уже ни в какие ворота не лезло, и Арджуна растерянно ответил:
— Нет…
— А… кого ты любишь больше всех? – потребовал Кришна с видом человека, оскорбленного до глубины души.
Царевич задумался. Промочил горло, вытер рот ладонью. И твердо отвечал:
— Маму!
— Вот это правильно! – восхитился Баламут и неожиданно всласть, будто к чаше, приложился к его губам.
Серебряного продрал озноб. Все волосы на теле приподнялись. Расплавленное золото, пламя жертвенного костра, глоток чистой амриты… Молния встретилась с цветочной стрелой, и та сбила громовую сестру влет, как сбивает голубя кречет…
Флейтист почти не пил, лишь пригубливая в ответ на здравицы, так что списать это на хмельную развязность не выходило никак.
Аватар забавляется?
Снова?
— Надо нам… породниться! – с воодушевлением продолжал Рожденный-под-Осью, повисая на его плече.
— Да мы и так родственники, – не без удивления заметил Пандав. – Братья… двоюродные…
— Мало! – безапелляционно заявил флейтист. – Вон – видишь? – девка? Нравится?
— Ну… ничего себе девка, – признал Серебряный.
— Сестра моя, – сознался Баламут и вполголоса добавил, – овца.
Чтобы мгновенье спустя в лоб предложить:
— Женись!
Арджуна поперхнулся гаудой.
— Зачем?
— Породнимся!
— А если она не захочет?
— Укради!
Некоторое время царевич обдумывал эту перспективу, для ясности мыслей пару раз приложившись к чаше.
— Слышь, Мадхава, давай я лучше тебя украду. Ты мне больше нравишься.
Кришна прижался к нему еще теснее, жарко дыша в плечо, и рука Арджуны сама собой пришлась на змеиную талию аватара; аромат добычи, обещанной тигру, тревожил ноздри.
— У кого? – спросил Кришна.
Насмешка, казалось бы, вложенная в эти слова, словно затерялась в пути. У кого красть Джанардану, владыку ядавов? У перепившейся родни? У оголтелых пастушек?
В огромных продолговатых глазах Баламута, подведенных сурьмой по внешним уголкам, стадом небесных телят бродили праздничные огни, а за ними стояла черная тоска, самая черная, черней неба ночного…
Можно ли украсть воплощение у первообраза?
Нельзя?
Нельзя.
— Как? – одними губами спросил сын Владыки Богов.
Кришна ткнулся лбом ему в плечо.
Следующая мысль, посетившая Арджуну, не отличалась благочестием, заметив, что изобильные достоинствами ядавы перепились вусмерть и определенно не будут возражать, даже если почетный гость опрокинет царя прямо на этой скамье, застланной красным бархатом… Мысль была оскоплена, четвертована и сварена в кипящем масле. Баламут длинно вздохнул – жаркое дыхание ожгло грудь, – и, подняв голову, улыбнулся родичу странной хищной улыбкой.
Потом встал и растворился во тьме. Уходя, он даже не посмотрел на Серебряного, и тот несколько удивился – плечо еще помнило о случайной нежности.
Понять Кришну было трудно.
Минула почти мухурта времени, а исчезновения царя как будто никто не заметил. Праздник прорастал сам из себя, забыв о причине, хмельное лилось, жареное высилось Гималаями… Арджуна потянулся за кувшином, но гауда не пошла в глотку, а голова стала так чиста, что дальше оставаться среди пьяных не хотелось.
Серебряный поймал за кушак виночерпия и, получив ответ, направился по усыпанной коралловым песком тропе. Мрамор дворцовых строений, отражая факельный свет, тускло блестел.
Он едва не заплутал: пройдя вглубь сада, куда не доходил свет факелов, первой лучник увидел ажурную беседку белого камня, от которой шли ступени к месту омовения.
Напротив, в десятке шагов, под тяжкой шапкой из ползучих растений прятался маленький павильон.
Сомкнутых век касается теплый неяркий свет.
Дыхание возлюбленного ласкает кожу, льнут к губам витые локоны, благоухающие цветами… Гибкое тело, отмеченное тридцатью двумя знаками благоволения богов, удачи и счастливой судьбы, оплетает лианой. Черные как смоль кудри, обрывок гирлянды из красных лотосов, и поперек белого мрамора груди – темно-сиреневая рука в золотом браслете… никогда еще покрывало Майи не было таким ярким, таким прекрасным и неодолимым.
Пусть же наступит вечность – пройдут дни и годы, юги и кальпы, и до самой смерти Брахмы продлится это…
“Поистине, правая половина тела богаче благочестием, чем левая. Поэтому Шри Кришна, засыпая в моих объятиях, кладет голову мне на правое плечо”.
Арджуна нежился в облаке прохладных шелковых покрывал, пальцы его лениво странствовали в кудрях мирно посапывающего Кришны, и Серебряный размышлял о том, как хорошо быть полубогом. В частности, тем хорошо, что решительно никого не интересует, чем это аватар Опекуна Мира и сын Миродержца Востока занимаются наедине… Ах, вас интересует? А вы кто?
Блюститель нравственности?
А “Дремотой Чрева” не приласкать?
Ишь, побежал… Ну беги, беги, авось добежишь вон до тех кустиков… нет, не успел. Собственные проблемы появились? Полное дхоти? Вот ими и озаботься, блюститель…
Кришна вздохнул во сне, прижимаясь к многодостойному родичу… “Он же сам втащил меня на ложе, – изумленно подумал Арджуна, обнимая его за плечи. – Уламывал, как девицу… И устойчив же я в добродетели!.. Баран! Ведь еще тогда, в ашраме, мог…” Сейчас все это только насмешило Витязя, и напоследок ему пришла еще одна забавная мысль: “Подвиг, достойный быть воспетым: спьяну забравшись в логово тигра, проснуться в обнимку с хозяином…”
Где-то совсем рядом сладкозвучно и тихо-тихо, словно мерещась разомлевшему полубогу, звякнул бронзовый колокольчик. Потом еще раз. Сквозняков в покоях не было; Серебряный медленно, оберегая сон возлюбленного, поднял голову, обернулся – и зашипел потревоженной коброй.
У дверей, держа в руке треклятый колокольчик, стоял жирный скопец с неподвижным лицом.
Жесткие ресницы скользнули по коже, заставив ее сладко дрогнуть: Кришна приподнялся, сонно озираясь, и устроился обратно на серебряно-белое плечо, несколько часов служившее ему изголовьем.