Чтение онлайн

— Ура! Подплываем! Земля! — крикнула она, как Христофор Колумб.

— Ура! Подплываем! Вода! — возразил Алексей. — В Венеции воды больше, чем суши, и в этом ее прелесть.

Она улыбнулась, не споря. Что ж, Колумб тоже ошибся, открыл Америку вместо Индии, и все равно получилось совсем неплохо. Вода так вода. Выходим в плавание!

Прямо с катера они попали в исторический центр города — на площадь Пьяцетта.

И Алена остолбенела. Поняла, почему так стремились сюда попасть художники всего мира и почему именно здесь расцвела великая венецианская живописная школа.

Да тут и самый приземленный обыватель невольно схватится за кисть! Еще не войдя ни в один музей, они уже попали в прекраснейший из музеев.

Зачарованная, точно сомнамбула, она медленно прошла мимо Дворца дожей, вход в который был еще закрыт. И на пьяцца Сан-Марко — венецианском аналоге нашей Красной площади — затормозила окончательно.

Она больше не была ни путешественницей, ни экскурсанткой. Только художницей — и точка!

— Все! — заявила Алена. — Ты как хочешь, а я дальше не пойду.

И, выбрав место в тени кампанилы-колокольни, откуда собор Сан-Марко открывался в подходящем ракурсе, принялась расставлять этюдник.

— А как же гондолы? — растерянно спросил Алексей. — А проплыть по каналам?

— Чувствуется, что ты больше любишь воду. А я человек сугубо земной. В воде я рискую утонуть. А здесь... кто знает, может, я сотворю что-то великое!

Перемена в ее планах и настроении озадачила его. Куда девалась женственная мягкость, где легкое изящное кокетство! Даже ее мягкие пухлые руки, кажется, стали вдруг тверже и мускулистее, так уверенно и мастеровито она подготавливала ими свои художнические принадлежности!

— А я хотел тебе столько всего показать...

— Извини, не сейчас. Понимаешь... Как бы тебе объяснить... Я не могу сейчас не поработать, это сильнее меня.

Действительно, ее манил какой-то властный зов. Она физически была не в состоянии оторвать взгляд от величественного пятикупольного собора с монументальной аркадой, увенчанной поверху еще и множеством маленьких башенок.

Однако, пока зрение ее было во власти волшебных ренессансных архитектурных пропорций, слух уловил нешуточную обиду в Алешином голосе:

— Ах, это сильнее тебя! И уж конечно поинтереснее меня. Ну что ж. Я, конечно, не кафедральный собор.

Какие мужчины все-таки глупые!

— Неужели ты меня и к искусству ревнуешь? Отелло! — хмыкнула она, даже не обернувшись, так как уже начала лихорадочно смешивать краски.

Лишь молчание было ей ответом.

...Алексей, однако, не ушел, а оскорбленно уселся на приступок кампанилы.

Понурясь, он размышлял о своей горестной судьбе: «Сижу никому не нужный, как нищий на паперти. Жду, когда сжалятся и подадут милостыню — хоть одну улыбку этих пухлых губок, хоть один внимательный взгляд. Пода-айте на бедность... Какое унижение! Тоже мне Алексий, Человек Божий..., Хотя, пожалуй, теперь я его начинаю понимать. Сам не знаю почему, но я готов просидеть вот так, возле ее мольберта, хоть семнадцать лет. Авось хоть малая малость перепадет от ее щедрот! А все-таки обидно, что какую-то церковь, пусть даже и роскошную, предпочли мне, Алексею Никитину...»

Вот уже на белом листе появилось полукружье первой арки. Как маленькая радуга...

И только тут до Алены дошло, что своим поведением она могла действительно больно обидеть его. Кто, кроме художников, смог бы понять ее состояние!

Осознала она и еще одну важную вещь. Впервые в жизни ее мужчина — не художник!

А это значит, что разорвался круг, по которому она бесконечно и бесцельно бежала, как белка в колесе! Теперь она свободна, и тень погибшего Алика оставила ее навсегда.

Больше не будет подсознательно срабатывать тягостный комплекс вины, заставляя ее постоянно отдавать долг своей несостоявшейся первой любви.

— Спасибо тебе, Алеша.

— Прости, ты что-то сказала?

— Я очень благодарна тебе.

— За то, что сижу в сторонке как дурак и помалкиваю в тряпочку?

— Ну и за это.

— А еще за что?

Внятно объяснить, в чем дело, она не смогла бы даже при желании, а потому резюмировала коротко, но с чувством:

— За все.

И сразу его обиды как не бывало, Никитин вновь стал самим собой. Подошел, встал за ее плечом, с любопытством наблюдая, как из белой бумажной пустоты рождается Сан-Марко в миниатюре:

— Изумительно!

Алена уже привыкла — все нормальные люди, не художники, воспринимают этот процесс как некое маленькое чудо. Но сейчас похвала была ей особенно приятна.

— Жаль, что нельзя подняться на крышу, — вздохнула она. — С удовольствием бы зарисовала вблизи ту четверку коней. Видишь, над порталом? И они, и всадники — как живые.

— Погоди, — оторопело сказал Алексей. — Неделю назад никаких всадников там не было.

— Брось! Ты просто не заметил.

— Да нет же, специально рассматривал. Мне тоже лошадки понравились.

— Наверно, глядел против солнца, вот и почудилось.

— Это было вечером.

— Значит, наоборот, в темноте.

Они вдвоем озадаченно уставились на скульптурное украшение над церковным входом.

И вдруг статуи всадников... зашевелились!

Алеша с Аленой одновременно принялись протирать глаза. Парная галлюцинация не рассеялась. Наездники по-прежнему двигались: кивали, указывали пальцами вниз, как будто прямо на Аленин этюдник.

— Давай ущипнем друг друга!

— Давай! Только не жалея, сильно.

— Ай!

— Ой!

— Теперь что?

— Все то же.

Если это и был гипноз, то массовый: пьяцца Сан-Марко на глазах наводнялась народом, и все глядели на портал главного городского собора.

А четверо оживших изваяний вдруг развернули над собою гигантский транспарант, чтобы собравшиеся внизу могли разобрать четкие алые буквы.

— Да это же акция протеста! — расхохоталась художница. — Ты был прав, лошади отдельно, люди отдельно. Вот молодцы ребята, выбрали местечко, где их никто не достанет! Леш, чего они требуют, переведи!