Испанский сон
Шрифт:
— Страус? — ошеломленно переспросил Сид.
— Ну да, страус. Вы же утверждаете, что он ваш? Из рассказа я не понял, каким это боком.
Сид помолчал.
— А почему это я должен был рассказывать про страуса? — вскричал он с интонацией самозащиты и очевидно не желая признать, что про страуса он вовсе забыл. — Вы какой вопрос задали? Вы спросили, откуда мы; при этом страус в собирательном смысле отнюдь не подразумевался. Я и ответил… исчерпывающе, как вы сами признали… а поскольку про страуса это совсем другая история, теперь уж ваша очередь рассказывать, масса Эбенизер.
— Как моя? — изумился старик.
— А что же вы думаете, — пришел Вальд на выручку выдохшемуся другу, — вам совсем-таки нечего нам рассказать? Между прочим, у нас тоже поднакопилось вопросиков… например: почему у вашего города такое странное имя. Мы ожидали, что вы разъясните нам.
— Так я и знал, что этот проклятый вопрос будет задан! — моментально взъярился старина. — Ну конечно; только идиот не заметит такого! А что бы вам не пойти в мэрию и не спросить у тамошних чинов: «Господа, почему вы живете в городе с таким дурацким именем? Как это вас угораздило, а? А не боитесь ли вы, что от такого имечка кто-нибудь попросту спятит — так ли богата ваша казна, чтобы выдержать громкий процесс?»
— Мне показалось, — осторожно заметил Вальд, — что вам не очень-то по душе это имя.
— Не очень-то по душе! — саркастически воскликнул старик. — Да я его терпеть не могу; я уж давно бы уехал в Кентукки из-за одного этого, если б умел сдаваться. Но нет; не таков, не таков Эбенизер Стамп! Уж он — в отличие от некоторых — истинный патриот здешних мест; уж он добьется восстановления справедливости!
— Но вы заинтриговали нас, — сказал Вальд. — Я вижу, здесь кроется какая-то тайна. Что же все-таки произошло?
— Стыдно такое рассказывать, — сказал Эбенизер с горечью в голосе, — а без бутылки и вообще невозможно. Кто со мной?
Вальд и Сид одновременно встали.
— Ну так вот, — сказал старина, когда была открыта новая бутылка амонтильядо, — город раньше назывался Горячие Ключи. Как правильно заметил мистер Сид, эти самые ключи когда-то были индейским секретом, и мне особенно жаль, что Кампоаморов вынудили покинуть эти места — не то приток ревматиков начался бы гораздо раньше, и глядишь, бойкому шоумену не удалось бы так запросто обдурить целый городок. Но — все по порядку. Ваше здоровье, джентльмены…
Началось с обычной радиопрограммы, игры. Так она называлась — «Правда или Последствия». Название само по себе довольно глупое, но для радиоигры ведь любое сойдет, верно? Ведь это развлечение и не более того. Даже если это очень удачная и известная игра, она все равно останется всего-навсего развлечением.
Люди на многое горазды, лишь бы славы достичь. Кто-то убивает Леннона… кто-то, как флагом, машет обструканным платьем перед толпой… а если ты шоумен и заболел манией величия, что ты тогда делаешь? Ты берешь в руки свой fuckin’ микрофон и вещаешь в него: «Эй, Америка! Я самый лучший; я сделал передачу, которую слушают все и которой уже десять лет. Америка! Какой из твоих городов согласен переименоваться в название моей игры? Коли такой найдется, я начну оттуда вещать, и вместе мы прославимся еще больше!»
На беду, не всем людям хватает здравого смысла. Не все могут сказать зарвавшемуся шуту: «Ты, парень, небось спятил от своего нервного бизнеса… забери лучше потихоньку назад свое дурацкое предложение и не срамись!» Вместо того, чтобы сказать так, они совещаются в высоких креслах, куда посадил их народ, и говорят: «О, это нам подходит! Мы всю жизнь только и думали, как бы переназвать город. Ведь это же единственная наша проблема: Горячие Ключи — как банально! да таких в Америке полным-полно… То ли дело — Правда или Последствия. Глуповато звучит? зато необычно».
Ну, Эбенизер Стамп, в ту пору еще молодой, но уже борец за справедливость — Стампы-то кентуккийцы по происхождению! — взял винтовочку наперевес, пошел в мэрию, попытался образумить нескольких идиотов.
«Эй, выборные чины! — сказал им Стамп. — Что за моча ударила в ваши головы? Где ваши, извините, идейные устои? Ведь вы живете в стране великих людей! Эдисон изобрел фонограф, Белл — телефон, Форд — конвейер и так далее. Уж небось это покруче, чем даже самая распрекрасная радиоигра. Но разве мистер Эдисон предлагал какому-нибудь городу сделаться Фонографом? Мистер Белл разве говорил: а вот не желаете ли переименовать свой город в Телефон? Хотя эти названия звучали бы уж точно красивей, чем Правда или Последствия. Желаете спорить?»
«Мы согласны, что Правда или Последствия — это не Телефон, — разводят они руками, — однако не наша вина, что мистер Белл не предложил назвать город Телефоном. Предложил бы — может, мы бы и назвали; а так, сам видишь, выбор невелик».
«Эх, вы! — говорю. — Да мистеру Беллу и всем остальным и в голову не пришло бы предлагать такое, потому что они были истинно великими; они-то уж знали, что мать История сама расставит все по своим местам. А вы собрались потрафлять выскочке, фигляру…»
«Мистер Эдвардс вовсе не фигляр, — отвечает тут один из них, — а весьма уважаемая фигура на почве шоу-бизнеса. И чем он хуже того же Эдисона? По крайней мере, первый встречный на улице вряд ли скажет тебе, кто такой Эдисон, а уж Ральфа Эдвардса всякий знает».
А другой добавляет:
«Да и что толку нам называть город Конвейером или Телефоном? Отломится ли нам от Форда или от Тако Белл хоть что-нибудь? Фигу. А вот мистер Эдвардс широко осветит смену имени в национальных газетах и начнет отсюда вещать; мало того что это привлечет инвестиции, одних туристов нахлынет — чуешь сколько?»
«Это еще бабушка надвое сказала, — говорю. — Вот ревматики, те уж точно подумают, что хана ключам… да и поедут купаться в другое место».
«Не надо ля-ля, — говорят. — Мы все посчитали».
Тут я не выдержал, стрельнул — правда, в потолок. Стрельнул бы не в потолок, а куда еще — глядишь, судьба города сложилась бы по-другому.
«У каждого из вас, видно, башка закружилась от перспектив, — говорю, слегка повысив голос, — одумайтесь! Поистине седина в бороду, бес в ребро. Виданное ли это дело, чтобы географию превращали в балаган? Какой позор! Вся Америка ведь будет смеяться!»
«Денежки и паблисити, — говорят они, — это вовсе не смешно; для верности же устроим всеобщее голосование. Мало ли что думает молодой Эбенизер Стамп! У нас демократия, между прочим».