Чтение онлайн

Марина же приступила к работе.

Специально для этого хозяин дома распорядился проводить ее в домашнюю библиотеку, где Марина и расположилась с комфортом, обложившись документами, которые ей надлежало перевести как можно скорее и как можно точнее.

Оставшись одна, девушка прикрыла двери, чтобы никто ее не потревожил, и, усевшись в удобное мягкое кресло, вздохнула, переводя дух.

Больше всего ей хотелось пройтись вдоль стеллажей, посмотреть книги, что стояли на полках Де Авалос любезно сказал, что вся библиотека иве материалы в ней в распоряжении Марины, но дело было прежде всего, и Марина надолго ушла с головой в работу.

Ближе к полудню, когда солнце добралось до ее стола, пробиваясь сквозь ветви деревьев, едва начинающие покрываться зеленью, расплясывая ослепительными пятнами на страницах раскрытых словарей, Марина услышала какой-то шум за окном, чьи-то голоса, обрывки мелодий, звенящие в горячем воздухе. Девушка очень заинтересовалась, что же там затевается; вероятно, еще один подарок от хозяина дома для увеселения гостей? Под окнами библиотеки простирался сад; в воздухе уже угадывался чуть уловимый тонкий аромат зацветающих апельсинов, молодые деревья шумели на ветру.

Щуря глаза от слепящих лучей, она подошла к окну, распахнула его и…обомлела.

Прямо перед ней, в развилке старого кряжистого дуба, как ни в чем не бывало, устраивался Эду, пачкая черную куртку о крошащуюся кору, оставляющую на его одежде мелкие тонкие чешуйки, упираясь спиной в дерево так, чтобы ему было максимально комфортно… играть на гитаре.

В руках его была гитара, да, великолепный инструмент черного цвета, украшенный серебром. Он перебирал струны, подкручивая колки, и, казалось, этот процесс поглотил его целиком. С минуту Марина молчала, не в силах и слова вымолвить, потому что то, что происходило, было настолько… наверное, глупо? Совершенно по-мальчишески, опасно и неразумно.

– Что… - вымолвила она, наконец, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Что вы делаете, сеньор Эдуардо!?

Тот не ответил, перебирая длинными пальцами струны, прислушиваясь к звуку.

– Зачем вы залезли на дерево?! – в отчаянии выкрикнула Марина. – Это же опасно!

– Я еще мальчишкой лазил на это дерево, - отозвался Эду, беспечно покачивая ногой. – И ничего плохого не случилось.

– Но зачем?! Что вы собираетесь делать?! – в полной панике спрашивала Марина. Эду медлил с ответом, продолжая преспокойно заниматься своим делом, словно наказывая девушку за утреннюю размолвку.

– Гитара, - произнес он наконец с каким-то особым, очень живым и сильным чувством, любовно погладив лакированное дерево. – Благородный инструмент, любимый испанскими грандами… Самые прекрасные истории, идущие от сердца, всегда помогала рассказывать она – гитара. Что я собираюсь делать, сеньорита? Разумеется, петь серенаду.

– Что?!

– Серенаду, сеньорита Марина. Вам, - упрямо тряхнув волосами, произнес Эду, глянув, наконец, на смущенную девушку, - вам, сеньорита Марина.

Взгляд его словно горел огнем, губы вздрагивали, и Марина скорее почувствовала, что все это он делает не только и не столько потому, что она нравится ему – нет. Из чудовищного упрямства, показывая свой характер. Вот попала так попала… После утренних внушений Вероники таких вот сцен надо было бы избегать, но пойди, объясни это Эду, донеси до него, взобравшегося на дерево, о неуместности их отношений…

Он не станет и слушать, и все из чистого упрямства.

– Господи, - прошептала Марина, закрыв пылающее лицо ладонями. – Эду, но вы же не ребенок!.. Что же вы делаете?! Зачем?!

– Затем, - ответил Эду, лучезарно улыбаясь, расцветая от звука своего имени, - что так делали всегда те, кто хотел добиться расположения холодной и неприступной дамы. Так что спеть вам?

***

– Но на дерево вы зачем залезли?!
– выкрикнула Марина, нервничая. – Слезайте сейчас же!

– Залез, чтобы вас видеть и знать точно, что вы слышите меня, - упрямо ответил Эду. – И слезать не подумаю даже.

Эду играл на гитаре хорошо; Марина раньше слышала только своих, местных дворовых умельцев, которые пели на лавочках песни о несчастной любви хулигана к хорошей девушке. Они неизменно собирали вокруг себя море поклонниц, слушателей. Марина же терпеть не могла этой самодеятельности; страдающие голоса певцов казались ей смешными, музыка – неприятной, неловкой и примитивной, почти какофонией, а потертые гитары - чем-то отвратительным и пошлым. Блатная романтика вызывала у нее неизменное чувство брезгливости и она искренне не понимала девчонок, восторгающихся очередным «музыкантом».

В руках Эду инструмент был совсем другим; романтичным, мелодичным, страстным и задумчивым. Казалось, даже ноты он выдавал совсем другие – такие, о существовании которых дворовые умельцы и не подозревали.

До этого дня Марина и не знала, что гитара может звучать так. Мягко, быстро, словно льющийся мед. Никаких неловких рваных аккордов, которыми так гордились дворовые певцы; никакого травмирующего слух дребезжания и заунывных песнопений – живая, яркая, мелодичная музыка, льющаяся из-под ловких быстрых пальцев, умело перебирающих струны. Ах, как не хватало к этой страстной мелодии кастаньет и танца, со стуком каблуков, с мельканием пестрой яркой одежды, быстры хлопков ладоней, задающих ритм!

И голос.

Конечно, Эду не был оперным певцом, но голос у него был приятный. Мягкий, глубокий баритон.

Он то смотрел на струны, то поднимал взгляд на Марину, улыбаясь, и солнце снова играло в его глазах. И сердце девушки сладко замирало в груди когда она слышала свое имя, вставленное Эду в песенку – простую, но очень милую. Не в рифму, рвущее ритм, но старательно произносимое испанцем.

«Марина, неприступная сеньорита»…

«Боже, - думала Марина, прижимая ладони к пылающим щекам, чувствуя, как сердце ее тает мороженое на солнцепеке, как ее тянет подойди к окну ближе, так, чтобы солнце осветило и ее лицо, чтобы он увидел, что и она улыбается, и его мальчишеская глупая выходка ей на самом деле приятна. – Господи Боже, только б этого никто не увидел!»

Однако ее мольбы не были услышаны; зрителей собралось более чем достаточно.

На пение Эду подтянулись рабочие, что копошились в саду; они поддерживали его выкриками и аплодисментами, что-то кричали о том, что воспеваемая им дама – самая прекрасная на свете, какую-то обычную восторженную чушь, и Марина краснела и прятала лицо в ладонях снова, чтобы он не заметил, что она смеется. Эду, казалось, был вовсе не против, что его пение слушает кто-то еще, кроме Марины. И восторженные возгласы он принимал как должное, лишь еще увереннее ударял по струнам и пел еще громче, еще более дерзко, повторяя ее имя все четче и четче.