Чтение онлайн

— Больше я в шахту не полезу.

Варе не понравились слова Леона, и она решила поговорить с мужем; но едва Чургин возвратился с работы, как Леон сам обратился к нему:

— Переведи меня, Илюша, на другую работу, а то как бы я совсем не распрощался с могилой этой, с шахтой. — Он сидел на скамейке возле печки, насупив брови, чадя цыгаркой, и видно было, что он действительно недалек от исполнения своих слов.

Чургин посмотрел на него спокойными глазами:

— Рано ты, брат, прощаться собираешься.

Леону неловко стало за свою горячность, и он более спокойно сказал:

— Переведи меня на второй горизонт камеронщиком. Мне нравится работать возле машины.

— С этого бы и начал, — удовлетворенно сказал Чургин. — А крепильщика я из тебя и не думал делать. Я попросил дядю Василя заняться с тобой до поры, когда ты немного освоишься с шахтой. Вообще же ты будешь работать лебедчиком. Моя лебедка скоро начнет действовать.

Леон с радостью пошел на новое место. Чургин обстоятельно рассказал ему, как надо ухаживать за насосом, как он устроен, велел все это записать и поначалу сам наведывался к нему в камеронную раза два-три в день. И постепенно Леон освоился с новым делом. К этому времени работы на втором горизонте значительно продвинулись вперед. Управляющий шахтой инженер Стародуб точно выполнял свое обещание хозяину. Он часто сам спускался в шахту, то и дело вызывал Чургина и Петрухина, проверял ход работ, торопил. Но Чургин и без этого делал свое дело. В короткий срок был пройден квершлаг от первого горизонта, новый откаточный штрек, и зарубщики уже начали нарезать уступы. Быстро шло углубление ствола до второго горизонта, и лишь новый, второй ствол проходил медленно: песчаник уступал только динамиту.

Штейгер, каждый день выслушивая нелестные замечания Стародуба, обещал ускорить проходку ствола и сам с каждым днем свирепел все больше, вымещая злость на десятниках и рабочих.

Леон хорошо изучил второй горизонт. Ведя здесь с бригадой дяди Василя все крепежные работы, он знал тут каждый закоулок, привык ко всему и в камеронной обосновался, как у себя дома.

Камеронная, вырубленная в стене нового уклона, в двух саженях от первого откаточного штрека, была довольно просторна, кругом обшита вершковыми досками. Леон придал ей некоторый уют: в углу пристроил полочку, поставил на нее хуторское свое благословение — иконку Пантелеймона и подвесил перед ней чадящую черной гарью коптилку. Дядя Василь не понимал: то ли это сделано из религиозных чувств, то ли его ученик насмехается над святым угодником.

— Ты что это святого подкуриваешь? Гляди, обидится, — шутил он, но объяснений от Леона добиться не мог.

— Ну что ж, пускай нюхает шахтерский дух, — охотно соглашался дядя Василь. — Проворней будет перед богом поворачиваться и за нас хлопотать.

А на самом деле Леон верил в благословение матери и в то, что святой Пантелеймон поможет ему в делах и предохранит его жизнь от несчастий. Но лампа-бахмутка свела на нет его намерения, и Леон видел, что получалось не то, чего он хотел. И странно: поняв это, он не только не убрал лампу, а, наоборот, в душе был доволен, что так получилось. «Ну и пусть! Обо мне, видать, никто на небе не беспокоится — в шахте очутился», — подумал он и оставил все без изменения.

Работа в камеронной была спокойной. Насос работал ровно, без перебоев, хлопот больших не требовал. Леон время от времени протирал его тряпкой до блеска, а больше сидел и читал. Не нравилось ему лишь чистить помойницу, но и тут он придумал выход: пустит в нее пар, нагреет воду и ныряет тогда в ней, как летом в речке, ведром доставая со дна грязь. Некоторые считали, что этак, пожалуй, можно и баню устроить в шахте, и стали по субботам приходить к помойнице с мылом и мочалками, прося Леона нагреть воду. Он нагревал ее, и шахтеры купались после работы.

Как-то Леон закончил очистку помойницы и мокрый с ног до головы вернулся в камеронную. Сняв рубашку, он хотел высушить ее на паровой трубе, но в этот момент к нему вошли два незнакомых человека в добротных брезентовых плащах, в фуражках с позолоченными молоточками. «Начальство», — решил он и торопливо надел рубашку.

— Ну, как дела, камеронщик? — весело спросил управляющий шахтой инженер Стародуб и, обойдя насос, утомленно сел на лавку.

— Ничего, дела идут.

Штейгер Петрухин подошел к леоновскому иконостасу, посветил своей лампой.

— Да-а. Обратите внимание, Николай Емельянович, — сказал он Стародубу, — икона. Хорошее дело. Только вот бахмутку надо снять, лампадку купить. Слышишь, камеронщик?

— Слышу. Собираюсь купить. Я прикручиваю лампу, чтоб не коптила, — ответил Леон, а сам подумал: «Пошел ты к черту!»

Стародуб, набив трубку, скосил на икону строгие глаза, зажал трубку в ровных зубах и спросил, прикуривая:

— Веруешь, камеронщик?

— Верую.

— Грамотный?

— Плоховато. Доучиваюсь вот при коптилке. Читаю, да темновато.

Петрухин покровительственно похлопал Леона по плечу, сочувственно сказал:

— Ничего-о. Наука, друг мой, дело не легкое, без упорного труда не дается. С насосом, наверно, тоже трудновато было поначалу?

Леон видел, что перед ним большое начальство, но кто именно и как его величать — не знал. Боясь навлечь на себя неудовольствие, он, запинаясь, проговорил:

— Немного боялся, господин начальник, не знаю, как вас…

Петрухин с напускной простотой сделал ему замечание:

— Как же это ты своего начальника не знаешь? Плохо, плохо, камеронщик. Это, — указал он на Стародуба, холуйски поклонившись, — уважаемый нами всеми управляющий шахтой Николай Емельянович Стародуб, а я — штейгер. Не годится так, друг мой!

Леон растерялся.

— Я, господин штейгер…

— Сначала надо — «господин управляющий».

— Я же, господин управляющий, днем в шахте, а вылезешь — ночь. Никак не приходится видеть начальство.

Стародуб усмехнулся, поправил красивые черные усы:

— А в шахте начальства и днем с огнем не увидишь. Так, камеронщик? Ничего, работай хорошенько… Как фамилия-то твоя?

— Дорохов.

В камеронную грузно вошел Чургин.

Леон поспешно убрал икону, снял коптилку и стал смазывать насос.

После осмотра работ на втором горизонте Стародуб назначил в камеронной совещание с Чургиным. Молодой и гордый, холодный и резкий в обращении с людьми, он вдвойне казался холодным, когда разговаривал с подчиненными. Но с Чургиным он обходился мягко, даже вежливо, потому что ценил его очень высоко.

Стародуб был хорошим инженером, но не всегда проявлял смелость в решении технических вопросов и внимательно прислушивался к тому, что говорят практики. Управлять делом он умел, разумные советы принимал, и за это Чургин уважал его.