Искатель, 1991 № 6
Шрифт:
В любом следствии по серьезному делу, кроме видимых механизмов, есть множество скрытых рычажков, кнопочек, пружинок… Могут они незаметно затормозить: машину правосудия, Могут наоборот — раскрутить на полную. А Лунин инструктора райкома у черного хода промтоварной базы с сумкой дефицита задерживал. Под Новый год масло и конфеты, для исполкома приготовленные, заставил в свободную продажу пустить. Руководителей дискредитировал: директора райпищеторга пьяным за рулем поймал, завмага, как преступника, в милицию притащил…
Много, очень много обид на Лунина накопилось и в районе, и в городе. Конечно, никто ничего не; высказывал, не злорадствовал, старого не припоминал, и характеристику начальник хорошую выдал: боролся с преступностью задерживал, раскрывал. Правда, для самоподстраховки дописал; склонен к самоуправным действиям, на замечания реагирует некритически, к советам не прислушивается. Но в делом характеристика нормальная, не придерешься. А маховик следственный раскрутился вовсю, потом выездная сессия суда и приговор под аплодисменты — высшая мера!
Суд вроде как мнение всего общества выразил, хотя бывало частенько, что народ одного требует, а судейская машина еле-еле поворачивается, на тормозах спускает, будто заело что-то в механизме. А тут — полное единство позиций органа правосудия и граждан!
Сослуживцы было решили, что это кость толпе бросили, чтобы успокоить, а кассационная инстанция смягчит приговор втихую, так тоже часто бывало. Нет, Верховный суд приговор оставил в силе. А теперь и центральная власть свое слово сказала…
— Это они в политику играют, — вслух рассуждал Иван Алексеевич. — Мол, люди властью недовольны, а зря — власть ни при чем, отдельные исполнители палку перегибают! Но времена, мол, сейчас другие, и мы таких негодяев беспощадно наказываем… Только если сторожевого пса за усердие казнить, то кто охранять будет? Они того не понимают, что сами под собой сук рубят!
Попов с такими рассуждениями, если бы они велись абстрактно, никогда бы не согласился. Но применительно к делу Лунина они были убедительны, и он поддерживал Ромова. Тот довольно улыбнулся.
После поминок поехали по домам, но Сергеев вышел. вместе с Поповым.
— Дело есть, Валера, — возбужденным шепотком, сказал он. — Давай зайдем к тебе на полчасика…
Валентины дома не было, они устроились на кухне. Пить гигант отказался, Попов заварил крепкий чай и, переступая через ноги зажатого между шкафом и холодильником Сергеева, который явно не вписывался в размеры малогабаритки, собрал на стол.
— Я ведь Лунина с детства знаю, жил-то у него на участке и скажу: настоящий мужик! Справедливый, смелый… Я, может, из-за него в милицию пошел, по примеру, что ли…
Сергеев медленно произносил слова, уставясь неподвижным взглядом в какую-то точку перед собой.
— Но ведь должна же быть справедливость! — вдруг быстро и горячечно заговорил он. — Если Лесухина миловать, а Лунина расстреливать — значит, все наоборот, навыворот! Они там, — он указал вверх, — по-своему решают, нас в расчет и не берут, но мы-то тоже можем по-своему решить? По справедливости?
Сергеев ждал ответа. Он был пьян, и Попов не понимал, что он хочет услышать.
— Как это «по-своему»?
— Да очень просто! Они же не могут работу сделать, только бумажки пишут да печати ставят! А работу-то мы делаем!
— И что же?
— То самое. — Сергеев понизил голос. — Лично я Лунина исполнять не буду! А ты будешь?
— Буду, не буду! — озлился Попов. — Кто меня спрашивает! Что ты хочешь сказать? Давай напрямую, без выкрутасов! Ты что, можешь приговор изменить?
— Изменить не могу, и черт с ним! Я могу не исполнить, это важнее. И ты можешь мне помочь…
— Думаешь, других исполнителей не найдут? Да отправят его в Северную зону обслуживания, и тамошний «Финал» сделает все в лучшем виде! Так или нет?
— Давай его спасем, — сказал Сергеев совсем тихо. — Спасем человека, который не заслужил смертного приговора… Два суда, Республика, Союз — никто не захотел ему помочь. Давай мы поможем.
— Ты что, Господь Бог? Сейчас я постелю — и спать…
— Нет, — Сергеев упрямо мотнул головой. — Мы должны быть людьми. Они, наверху, могут что угодно творить, издалека не видно, особо когда чужими руками… Но нам-то эти руки — свои! Мы-то должны справедливость творить, порядочность сохранять… Нельзя его так, как скотину… За что? Действовал как положено, жестко только чересчур… Ну, уволили бы… В Штатах, наверное, премию бы получил за решительность, потому там блатные полицейских боятся, а у нас скоро будут ноги вытирать! Надо спасать человека!
— Что ты заладил: спасать, спасать… Как спасать? Саботировать приговор? Ну, просидит лишний месяц, потом Кленов начнет во все концы телеграммы слать. И что дальше?
— Да нет, от Кленова мы его заберем, — Сергеев, обжигаясь, хватил из треснутой чашки глоток крепкого чая. — От Кленова надо забрать…
— Ну, а дальше? Забрали, везем. Дорога-то известная. Или остановимся и отпустим на все четыре стороны? Если Викентьев нас всех не перестреляет. Ну допустим, ты и его уговорил, и Сивцева. — Попов даже с усилием не мог представить, как это может выглядеть. — А в «уголке» Ромов ожидает, прокурор, врач и этот, как его… Что ты им объяснишь? Отпустили смертника и готовы вместо него идти в камеру? Можешь быть уверен — там и окажешься. А его через пару-тройку дней возьмут и исполнят!
— Мы его не просто так выпустим, — Сергеев наклонился вперед и посмотрел Валере в глаза. Взгляд у него был совершенно трезвый. — Мы имитируем исполнение. Слышал аксакала? Он тоже не хочет его исполнять. Доктора уговорим, ему вообще все это не по душе, он поймет, согласится. Л больше нам никто и не нужен! Акт составлен, приговор исполнен. Кто его будет искать? Заберем паспорт из дела, одну букву исправит на всякий случай — «Лукин» или «Луний», уедет куда-нибудь… И все дела!
Попов отставил свою чашку.