Чтение онлайн

На рассвете 30 сентября Ларри услышал, как в дальнем конце коридора открылась дверь. Торопливые шаги приближались. Ларри лежал на койке, заложив руки за голову. Он не спал всю ночь. Он

(думал? молился?)

В общем, это одно и то же. Но что бы там ни было, старая рана в нем самом наконец-то закрылась, оставив его в покое. Он почувствовал, как два человека, которыми он был всю свою жизнь, — реальный и выдуманный — слились в одно живое существо. Его матери понравился бы такой Ларри. И Рите Блэкмур. Это был Ларри, которому Уэйну Стаки не пришлось бы ничего объяснять. Это был Ларри, который понравился бы даже той девушке — «оральному гигиенисту».

«Я умру. Если есть Господь Бог — а теперь я уверен в этом, — значит, это Его воля. Мы умрем, и каким-то образом наша смерть положит конец всему этому».

Он подозревал, что Глен Бейтмен уже мертв. Вчера в одном из коридоров слышалась стрельба. И скорее всего, стрельба доносилась оттуда, куда увели Глена. Что ж, он был стар, его измучил артрит, и что бы там Флегг ни спланировал для них на сегодняшнее утро, это будет намного хуже.

Шаги замерли около его камеры.

— Вставай, — услышал он неприятный голос. — Крысолов пришел за твоей мертвой задницей.

Ларри оглянулся. В дверях камеры, держа в руке меч, стоял черный усмехающийся пират, на его шее было ожерелье из серебряных долларов. Позади него стоял маленький человечек, кажется, его звали Берлсон.

— А в чем дело?

— Дорогой, — сказал пират, — это конец. Конец всему.

Отлично, — ответил Ларри и встал.

Берлсон заговорил быстро, и Ларри понял, что тот боится.

— Я хочу, чтобы ты знал, это не моя идея.

— Как и все остальное, насколько я понял, — сказал Ларри. — Кого убили вчера?

— Бейтмена, — опуская глаза, ответил Берлсон. — При попытке к бегству.

— Попытка к бегству, — пробормотал Ларри. Он рассмеялся. Крысолов, передразнивая его, тоже захихикал.

Открыв дверь камеры, с наручниками наготове, Берлсон вошел внутрь. Ларри не оказал никакого сопротивления; он молча протянул руки. Берлсон защелкнул браслеты.

— Попытка к бегству, — сказал Ларри. — В один прекрасный день и ты будешь убит при попытке к бегству, Берлсон. — Глаза его метнулись в сторону пирата. — И ты тоже, Крысолов. Убит при попытке скрыться. — Он снова рассмеялся, но теперь Крысолов не поддержал его. Он молча смотрел на Ларри, а потом замахнулся своим мечом.

— Опусти это, придурок, — приказал Берлсон.

Они шли гуськом — Берлсон, Ларри и Крысолов, замыкающий шествие. В дальнем конце крыла к ним присоединились еще пятеро мужчин. Одним из них был Ральф, также в наручниках.

— Эй, Ларри, — печально произнес он. — Ты слышал? Они сказали тебе?

— Да. Я слышал.

— Ублюдки. Дня них же почти все кончено, ведь так?

— Да, конечно.

— Заткнитесь! — заорал один из охранников. — Это вам конец. Подождите, увидите, что он приготовил для вас. Будет просто здорово!

— Нет, вам конец, — настаивал Ральф. — Неужели вы не понимаете? Не чувствуете?

Крысолов толкнул Ральфа так, что тот чуть не упал.

— Заткнитесь! — закричал он. — Крысолов не желает слушать весь этот бред сумасшедшего! Не же-ла-ю!

— А чего это ты так побледнел, Крысолов? — улыбаясь, осведомился Ларри. — Какой ты бледный! Это ты скорее похож на покойника, а не я.

Крысолов снова схватился за меч, но это не было жестом угрозы. Он казался испуганным, как и остальные. Все испытывали ощущение надвигающейся на них огромной, неведомой силы.

В залитом солнцем дворе окружной тюрьмы стоял фургон с надписью: «ОКРУЖНАЯ ТЮРЬМА ЛАС-ВЕГАСА». Ларри и Ральфа втолкнули внутрь. Хлопнули дверцы, завелся мотор, и машина тронулась. Они сидели на твердых деревянных скамьях, держа закованные в наручники руки между коленями.

Ральф тихо произнес:

— Я слышал, как один из них говорил, что собрались все жители Лас-Вегаса. Думаешь, они распнут нас на крестах, Ларри?

— Что-то вроде этого. — Ларри посмотрел на Ральфа: крупный, сильный мужчина, неизменная шляпа основательно помята, но перышко по-прежнему торчало вверх из-за околыша. — Ты боишься, Ральф?

— Да, боюсь, — прошептал Ральф. — Я как ребенок, когда цело касается боли. Я боюсь даже укола. Я всегда находил причины, чтобы увильнуть от прививок, если мог. А ты?

— Ужасно. Ты можешь сесть рядом со мной?

Ральф встал, звеня цепочкой наручников, и сел рядом с Ларри. Несколько мгновений они молчали, а затем Ральф сказал:

— Да, ну и встряли же мы.

— И не говори.

— Хотел бы я знать, что нам предстоит. Пока что, я думаю, он собирается сделать с нами что-то вроде шоу. Чтобы все видели, какой он сильный и великий. Неужели мы проделали весь этот путь только ради этого?

— Не знаю.

Фургон ехал дальше, а двое пленников молча сидели на скамье, сжав руки. Ларри боялся, но за этим страхом стояло более глубокое чувство спокойствия и уверенности. И оно собиралось проявить себя.

— Я не стану бояться дьявола, — пробормотал он. Но он боялся. Ларри закрыл глаза и подумал о Люси. Подумал о матери. Случайные, беспорядочные мысли. Вспомнилось, как он поднимался холодными утрами в школу. То время, когда он отрекся от церкви. Как он нашел на улице эротический журнал и рассматривал его вместе с Руди, им было лет по девять. Как они вместе с Ивонн Уэттерлен смотрели телесериалы в его первую осень в Лос-Анджелесе. Он не хотел умирать, он боялся смерти, но он примет ее как можно достойнее. В конце концов, это был не его выбор, и в последнее время он пришел к выводу, что смерть — это только остановка, место ожидания, комната, где ждешь, прежде чем продолжить игру. Он сидел спокойно, пытаясь подготовить себя.

Фургон остановился, распахнулись дверцы. Внутрь ворвался яркий солнечный свет, заставив Ларри и Ральфа зажмуриться. Крысолов и Берлсон забрались в фургон. Вместе с солнечным светом внутрь ворвался звук — низкий, приглушенный гул, Ральф прислушивался в нему, склонив голову набок. Но Ларри знал, что это за звук.

В 1986-м он вместе с «Оборванцами» выступал на большом стадионе — они открывали программу перед Ван Халеном. И перед самым выступлением слышали точно такой же гул. Поэтому, выходя из фургона, Ларри знал, чего ожидать, и лицо его не изменилось, хотя он и услышал позади себя тихий крик удивления, вырвавшийся из груди Ральфа.