Чтение онлайн

— Но, как же мне отблагодарить вас?! — она в растерянности смотрела на него, готовая в порыве охвативших чувств сделать все, что угодно.

— А вы уже отблагодарили меня, ведь сегодня, в какой - то мере, и мой праздник. И разве счастье одних не приносит радости другим людям? Посмотрите, — он обвел рукой присутствующих, — вы видите недовольных? Я, например, давно не видел столь искреннего радушия.

— Тогда, дорогой Николай Петрович, — голос ее прерывался, — будьте нам самым близким и родным человеком и все равно знайте, что мы у вас в неоплатном долгу, — она, всхлипывая, обняла Михайлова, — Вика, Вика, ну иди же сюда…

И так замерли они на минуту, обнявшись втроем, и слезы катились по Викиным и маминым щекам.

Когда все снова уселись за стол, Николай Петрович встал и произнес:

— Я хочу поднять этот бокал за то, что бы не было слез в этом доме, за то, что бы счастье больше никогда не покидало его. За Вику, за здоровье!

Все радостно зашумели, звеня бокалами, закусывая, вели обычный застольный разговор о врачах, методах лечения и, конечно же, в таких случаях всегда находился человек, вспоминавший, что тогда-то, там-то один доктор тоже вылечил неизлечимого больного.

— Скажите, Николай Петрович, как вам удалось вылечить Вику? Ее осматривали профессора и все безрезультатно, — спрашивала одна дородная блондинка.

Михайлов ждал этого вопроса.

— Вы знаете, простите, я забыл, как вас…

— Светлана Ивановна, я Викина тетя, — подсказала она.

— Вы знаете, Светлана Ивановна, есть такое понятие — врачебная тайна, поэтому я охотно демонстрирую результат своего профессионального труда, но не его методику, — с улыбкой произнес он.

— Ишь ты, чего захотела, — поддержала Михайлова Алла Борисовна, — может, тоже в доктора пойдешь? — все засмеялись.

— Скажите, а вы только вот такие болезни лечите? — спросила женщина лет 30-ти.

«Это уже лучше, — подумал Михайлов, — наверняка она не просто так спрашивает, а это уже клиентура, а клиентура — это имя».

— Вы просто так спросили или свой интерес имеется? — в свою очередь переспросил Михайлов.

— Сын у меня, девять лет, постоянно лежит в гематологии. Врачи говорят лейкоз, необходима операция — пересадка костного мозга, лучше в Германии, а где ж такие деньги взять?

Она опустила голову, и Михайлову показалось, что у него защемило сердце, словно наболевшее и накипевшее чувство безысходности, бессилия в борьбе за здоровье мальчика, передалось ему. Сколько горя необходимо перенести, глядя на неизлечимого ребенка, при этом не показывая ему, скрывая истинное положение дел.

— Я понял вашу проблему, простите…

— Любовь Ивановна, я тоже тетя Вике, сестра Светланы, — подсказала она.

— Еще раз простите, — повторил он, обращаясь ко всем, — я в этой суматохе не запомнил, как кого зовут, — и уже повернувшись к Любовь Ивановне, продолжил: — Давайте мы завтра созвонимся, нет, еще лучше сделаем так — вы приведете сюда своего сына часа в три, хорошо?

Любовь Ивановна кивнула, с надеждой всматриваясь в глаза Михайлова, и со вздохом произнесла:

— Может, хоть немного удастся облегчить его состояние, его болезнь неизлечима, к сожалению.

— Утро вечера мудренее, — загадочно изрек Михайлов.

Раннее ноябрьское утро, сыпал мелкий снежок при полном безветрии, необычно мелкие снежинки, словно зимний туман, плавали в воздухе и искрились в лучах восходящего солнца.

— Посмотри, Александр Николаевич, — сказала Зина, — и снег, и солнце, день чудесный, какая прелесть!

— Да-а, красиво! Это пороша…

Они шли вдвоем после суточного дежурства по утреннему городу, вдыхая свежий воздух, который, как бы наливал энергией их уставшие за ночь тела. Говорить и думать не хотелось. Хорошо вот так, просто, побродить по свежему снегу, полюбоваться домами и улицами, которых в суете не замечаем.

Зина подняла глаза, оказывается на доме, мимо которого они проходили, имелся красивый гипсовый орнамент. «А я ведь не замечала его раньше, хоть и проходила здесь тысячу раз, — подумала она. — И сколько мы еще не видим прекрасного в нашей спешке? Мимо пробегают культурные ценности, а мы зациклены на схеме: дом — работа — дом. Да и культура опустилась сейчас — ниже некуда, в массовом смысле. Социальное падение тянет все за собой… Что это я расфилософствовалась? Интересно — о чем сейчас думает Гаврилин»? Зина взглянула в его лицо, слегка обросшее за сутки щетиной, посеревшее, скорее, от эмоциональной усталости.

А Гаврилин, не смотря на напряженные сутки работы, думал вовсе не о постели, в которой не мешало бы поспать часиков пять-семь.

«Хорошо бы вот так вдвоем оказаться сейчас в лесу, на берегу еще не замерзшей речки, крепко прижать к себе Зину и смотреть на сверкающий снег, темные убегающие воды и мечтать… вдвоем. Жарить шашлыки, валяться в снегу, убегать и, догнавши, целовать раскрасневшиеся щеки».

Александр Николаевич вспомнил недавно прочитанные стихи, показавшиеся ему, на первый взгляд, слегка детскими.

— «Здесь все, как в сказке происходит, и целый бес в меня залез», — вслух, задумчиво повторил он, — «как для меня писал…»

— Что, что вы сказали, какой бес? — переспросила Зина.

— Да нет, это я так, стихи вспомнил, — рассмеялся он, — хорошо-то как! Можно, Зина, я возьму вас под руку?

— Можно, только лучше это сделаю я.

Она взяла его и, заглянув в лицо, спросила:

— А вы любите стихи?

— Да, иногда я их читаю. Пушкин, Лермонтов, особенно Есенин, современные поэты. Люблю лирику, стихи на злободневную тему…

— Это как? — переспросила Зина.

— Когда есть все — и лирика, и тема дня.

— Ой, как интересно, почитайте, пожалуйста!

— Да мы уже пришли, — глянул он на здание горбольницы.

— Ну, пожалуйста, Александр Николаевич, — защебетала Зина, обхватив его руку двумя своими и заглядывая в лицо.

— Хорошо, — улыбнулся он, — только мы ведь договорились — когда одни: Саша. А почитаю в следующий раз. Обязательно.

— Саша, — Зина встала прямо перед ним, — давай пошлем Его к черту со своими предсказаниями, язвами и прочее… Давай махнем ко мне домой, посидим, выпьем рюмочку… чая, — резко сменила она тему.