Иренка (сборник)
Шрифт:
– Пошли, пошли. – Он взял её под локоток, и они не сразу, но двинулись по пыльной дороге.
Метров через пять старуха остановилась и сказала, что забыла тросточку в коляске.
– Я твоя тросточка, – ответил Сабир.
– Ещё вот что сообщу, – продолжила она, оставаясь на месте. – Дорога в райцентр идёт в обкружную, надо срезать и прям через степь… Ближе будет.
На немое сомнение провожатого дёрнула кончики платка под подбородком и ответила, как отрезала:
– Я тут кажную кочку знаю, не боись!
Сабир кинул взгляд на без конца и краю степь. Под ветром гривы седого ковыля ходили, точно морские, пенные волны. Высоко в чистом, без единого облачка, небе заливался звонкой песней жаворонок. И не было ему дела до жары, ветра, сломанного мотоцикла и слепой старухи.
– Какие кочки, ты же не видишь дальше носа ничего!
– Я не глазами вижу, – ответила она.
Неожиданно для самого себя слова старухи убедили видавшего виды мужчину. И парочка свернула с дороги.
Он держал её под руку, а она чуть впереди него удивительно ловко лавировала между метёлками ковыля, кустами полыни и чертополоха.
Но скоро баба Катя начала тормозить, спотыкаться…
– Что с тобой? – остановился Сабир.
– Я ж те говорила – ноги… Болят они у меня. Давай передохнём малость.
Он согласился.
Сели в траву, перевели дух. Поднялись, снова двинулись… Однако через пять минут старуха опять заспотыкалась.
– Не можу больше. Перекурим.
– Нет, так дело не пойдёт. Садись мне на спину.
Хотела баба Катя возразить, но здравомыслие не изменило ей, и она, перекрестившись, подчинилась – полезла на хребет присевшего спутника.
Жаркое солнце набирало высоту. Коротко стриженую мужскую голову нещадно пекло. Порывы ветра не остужали. Ноша хоть и была невесть что, тем не менее свой вес имела.
«Да и выпил вчера лишнего, – казнил себя Сабир. – Надо же, без двух бабкиных рюмок самостоятельно осушил бутылку! Будто отродясь водки не видел. Хотя и верно – сто лет уж ни капли».
Степной путь был совсем не шёлковым. Постепенно ноша стала весомо тянуть, ноги налились тяжестью, рубашку хоть выжимай, в висках застучало. А бабка на загорбке разговорилась. Всю свою жизнь вспомнила. Внучата-то у ней, оказывается, внучками были, близняшками, школьницами начальных классов. Не то второклашками, не то постарше. Сама всюду ранняя была, а дочь поздней оказалась. Всё бы хорошо, да вот муж – отец деток – сбежал от семьи.
– Потому и нелегко Марийке-то. Слышь меня?
– Угу… – только и мог ответить Сабир.
– А что значит твоё имя? – не унималась наездница.
– Терпеливый, – ответил он.
– Стало быть, выносливый, упёртый. Извиняй, конешно, но у нас поговорка есь. – Бабка даже хихикнула. – Нет, не скажу. Обидешься ишо.
– На обиженных воду возят, что ли?
– Не-е…
– Да говори уж, раз заикнулась.
– И то верно. Коль заикнулась… Нет, не можу.
– Не можу, не можу… – передразнил Сабир. – Сейчас в репейник брошу!
Баба Катя ёрзнула у него на спине и выдала:
– Терпи, пока-а терпя`т бока-а.
– Про меня, что ли?!
Перед его глазами встала старая открытка, которую видел ещё в детстве: босоногий китаец несёт на себе богатого соплеменника под зонтом. «Интересно, – подумал он, – как называется человек, который везёт на себе другого?»
– Обиделся? – услышал он за ухом и спросил вместо ответа:
– Голову не напекло?
– Не, я ж в платочке.
Через короткое время настроение у неё изменилось. Она начала ныть, что они опоздают, что ничего не получится и останется она слепой курицей.
– И почему ветер всегда навстречу? – был следующий её всхлип уже в самое ухо.
Он обернул голову:
– Это я тебя спрашиваю: где твой райцентр? Сколько уж скачем по степи! Давно бы дорогой дошли.
– Сама дивлюсь. Верно ж, кажись, направлялися…
Сабир чувствовал себя дурно. Во рту пересохло, голова раскалилась, как чугунок на огне, ноги заплетал ковыль. Наверное, так и должно быть, когда слепой зрячему дорогу указывает. В мозгу вспыхнула другая картинка, но всё на одну и ту же тему: «Почерневший лицом от солнца и ветра шерп эвакуирует на своей спине альпиниста».
Вскоре трава кончилась, вышли на песок. Легче не стало. Зыбучая почва лишала ходока с грузом на спине равновесия. Тут ещё корни какие-то повсюду. Но он неотступно, как заведённый, пёр по намеченному курсу.
Порыв ветра поднял тучу песка и бросил на путешественников.
– Откель песок-то? – удивилась баба Катя.
– Так пустыня началась, Сахара! – ответил Сабир, отплёвываясь. – Не видишь?
– А то!.. – обиделась старуха. – Прозрела у тя тут на шее.
– Прости…
– Бог простит.
Она давно уже поняла, что забрели они куда-то не туда. Сбились с пути. Иначе давно бы дошли. Боялась не только вслух сказать, но и себе признаться. С прежними глазами-то не допустила б такого. «Расхвасталась: и без глаз каждую кочку вижу! А теперь хоть помри у него тут на спине от стыда и позора!» – думала она, и слёзы закапали проводнику на спину.
Но он не заметил, споткнулся о корягу…
Что интересно, в жизни до этого, споткнувшись, поскользнувшись, оступившись, ни разу не падал. Взмахивал руками-ногами, как крыльями, балансировал корпусом и выворачивал из любого пике. По крайней мере, не помнил нелепых, «штатских» приземлений. Он всё внештатное, нелепое называл штатским. А тут грянул со своей ношей в безбрежный простор пустыни, то есть, если быть точным, ткнулся носом прямо в горячий песок. Неловко так, бестолково, только и успел воскликнуть при падении:
– И-и, Алла!
Бабка же, как он ни пытался удержать её, вылетела из своего насиженного седла и закувыркалась, точно перекати-поле.
– Жива? – спросил он, когда полёт закончился, и оба они замерли в неподвижности.
– Кажись, да… – застонала минуту назад благополучная пассажирка. – Только головой о што-то твёрдое тюкнулась. А ты?
Он не ответил.
– Э-эй! – испугалась она.
Отозвался Сабир не сразу. Положение у него было не самое радужное – подвернул капитально ногу.