Чтение онлайн

Ваничка. Что за мудрость такая? Сумею-с!

Дурнопечин. Ну, так вот, отправь это письмо, и на тебе на то пять рублей… Отправишь, а сдачу возьми себе.

Ваничка (целуя Дурнопечина в плечо). Благодарю покорно, дедушка! Я бы еще к вам просьбицу имею: мне теперь тоже, что дома-то жить и на собаках шерсть бить – я уж лучше жениться хочу.

Дурнопечин (усмехаясь). Час от часу пе легче: женись, когда охота есть.

Ваничка. Тут только, дедушка, такая штука выходит, что ведь у маменьки, у нас ничего нет, все папеньки-с; а он такой жила на деньги, что не приведи господи! Соберет оброки с мужиков, принесет маменьке: «На, говорит, понюхай, чем пахнет!» – да сам и запрет их в шкатулку. Дайте мне, дедушка, взаймы рублей двести на свадьбу. Я вам отдам их… У невесты именье есть большое. Я сейчас же с нее их выверну.

Дурнопечин. Ты прежде мое-то дело сделай: снеси письмо-то, а потом об себе уж и рассказывай.

Ваничка. Хорошо-с!.. Я как раз это сварганю! (Поспешно уходит.)

Дурнопечин (один). Как бы тот сутяга не узнал, что у меня деньги есть. Хорошо, что сберег да скопил пятьдесят тысяч; по крайней мере две тысячи процентов буду получать. Куда бы их спрятать подальше? В шкатулку – все знают; разве в карман в халат этот зашить, да и снимать уж его не стану, так в нем и спать буду; как бы вынуть их поосторожнее, а то подсмотрит еще кто-нибудь… (Встает, приставляет к дверям стул, осторожно отпирает шкатулку, вынимает деньги и кладет их в карман.) Теперь покуда так полежат, а там потихоньку сыщу где-нибудь иголочку с ниткой да и зашью. Иголки-то даже спросить боюсь, – догадаются…

Дверь с шумом растворяется; стул летит; Дурнопечин вздрагивает, проворно запирает шкатулку и запахивает халат. Является Mихайло Иваныч.

Михайло Иваныч. Фу ты, канальство, какая баррикада построена. (Подходя.) Честь имею явиться.

Дурнопечин (смешавшись). Ах, Михайло Иваныч, извините вы меня, дурак мой лакей дверь заставил.

Михайло Иваныч. Ничего-с!.. мы ее сломали! Такая уж у Михаила Иваныча рука: на что ляжет, то и ломит – железо не всякое терпит… (Садясь.) Чем вы занимаетесь?.. Вероятно, цидулки к дамам писали: этим, знаете, обыкновенно молодые люди занимаются в уединении.

Дурнопечин. Нет, какие цидулки… (Вздохнув.) С делами все возился.

Михайло Иваныч (недоверчиво). Конечно-с, так вот мы и поверим сейчас! Вы, батенька, как я слыхал, ох, какой тонкий человек, как говорится: лисий хвост да волчий рот… Сестра моя поручила мне засвидетельствовать вам свое почтение и вместе с тем она очень огорчается, что вы так недобры – совершенно нас забыли.

Дурнопечин. Очень благодарен Надежде Ивановне; но, право, я болен: дела… нездоровье… ей-богу, не знаю, как я еще жив.

Михайло Иваныч. Да что ж такое нездоровье? Это совершенно пустое: здоровье и нездоровье от нас зависит. На меня, скажу вам, в полку напала крымская лихорадка; в один день свернуло как Сидорову козу; но, к ее несчастию, Михаила Иванова никто еще не сламливал: «Шалишь, говорю я ей, сударушка, не на того напала!» Она меня, знаете, гнет, а я купаться, потом к товарищам, пью пунш, водку, в картишки, конечно, схватимся, да и валяй так целый день, – отстала-с!

Дурнопечин. По комплекции, может быть, вы здоровы; организм, вероятно, имеете сильный.

Mихайло Иваныч. Не могу пожаловаться – здоров-с! Но главное, характер имею кремневый. Подлости решительно не могу терпеть… В жизнь мою двух жидов, одну гречанку-торговку и трех помещиков так за подлость отделал, что и дни покончили. Не могу видеть подлости, так все и повернется в душе: точно сумасшедший. На десятке дуэлей, которые имел в полку, я из троих моих противников сделал решето: по мертвым стрелял несколько раз… Что это вы таким нахмуренным сидите, как будто бы сердиты на что или чем-нибудь недовольны?

Дурнопечин. Я всегда такой.

Михаил о Иваныч (усмехаясь). Будто?.. А мне говорили, что вы большой волокита… Этак с бацу бьете… Одна девушка мне сказала… извините меня, что я говорю прямо… что вы, не помню, когда это было, славно к ней подъехали.

Дурнопечин. Мало ли что было, Михайло Иваныч; время мое прошло: теперь я совершенно больной и расстроенный человек.

Михайло Иваныч. Д-д-да!.. Ну, конечно, вам как мужчине, может быть, прошло; нам даже похвастаться этим можно, потому что на нас сукно; с нас все, как с гуся вода. Но девушка… вы, конечно, понимаете сами, не могла этого забыть: на ее совести осталось пятно!

Дурнопечин потупляется.

Вы, вероятно, догадываетесь, о ком я говорю, и надеюсь, что мы останемся друзьями. Как благородный человек, вы сами понимаете, что дворянка… девица, у которой есть брат… зачем же забывать совершенно? Сестра мне чистосердечно во всем раскаялась… Я ее не мог укорять, потому что все женщины имеют слабости.

Дурнопечин (смешавшись). Мне, право, очень совестно, Михайло Иваныч, перед вами и вашей сестрицей… Я их очень люблю и уважаю, но что могу сделать? Каждый день у меня или болезнь, или неприятности. Вон лакей мой, и тот, глядя на меня, замучился. Войдите вы в мое положение: я совершенно потерянный человек.

Mихайло Иваныч. Благодарю за откровенность; но сестра сама желает разделить с вами бремя жизни.

Дурнопечин. Невозможно, Михайло Иваныч, для меня это счастье, совершенно невозможно, истинно вам говорю: я очень беден, совсем нищий сделался; у меня теперь никакого нет и состояния.

Михаило Иваныч. Вот тебе раз! Да куда же оно у вас девалось?.. В омут, что ли, провалилось?

Дурнопечин. Нет-с; по процессу отходит, – я тяжбу проиграл.