Интегральное скерцо
Шрифт:
Спереди в Василия Степановича ударил белым светом юпитер. Справа слабенько загорелась лампочка на штативе. Снизу в лицо вонзился луч "пистолета". Вверху запылал софит.
– Но тень все же нужна, - добавил Миша.
– Для выпуклости. Поэтому такой мощный прожектор. Он все остальное пересиливает.
Гость почувствовал припекание. Постепенно становилось очень тепло.
– Поглядел я: Ставрогин изобретает... Ну и сам тоже... А ты, наверно, что-нибудь изобрел. Работаешь кем?
– Музыкантом работаю, - отозвался Василий Степанович, изо всех сил стараясь не моргнуть, чтобы не сплоховать на портрете.
– Ну да?
– вдруг обрадовался Миша.
– На чем играешь?
– Трублю. На трубе.
– А-а... На баяне не можешь...
– Почему не могу?
– оскорбился музыкант.
– На баяне могу и на гармошке...
– Что ты говоришь!
Завизжали колесики, из тьмы высунулась деревянная фотокамера на скрипучей подставке. Хозяин студии, согнувшись позади нее под черным покрывалом, посоветовал:
– Подумай про что-нибудь возвышенное.
Василий Степанович выпятил грудь и, поискав тему для высоких мыслей, вспомнил о переводе. Это денежное явление сильно нарушило его жизнь. Артист уже несколько дней был в опасливом недоумении, и хотя все-таки завел секретную от жены сберкнижку, но раздумывал так глубоко, что во время концерта не заметил бекара в нотах и дул до-диез вместо до, пока дирижер, исчерпавший все способы сигнализации, не кинул в него палочкой. Тогда трубач придумал для оркестра уважительную причину - запой, жене сказал, что едет в командировку за новой сурдиной, и отправился на завод.
– Надо тебе в руки что-нибудь техническое дать!
– догадался Миша.
В темноте шаркнул выдвигаемый ящик стола, загремели железки. Василий Степанович воспользовался моментом и потер кулаками глаза, их пекло. Случайно он дотронулся до пиджака и отдернул руку, обжегшись. Он заопасался: не подпалить бы одежду...
– Во, штангель!
– нашел фотограф. Он появился из черноты, неся штангенциркуль. Вся фигура Миши оставалась темной, лишь по краю ее обвело золотистое сияние. Молодой человек сунул инструмент в руки деятелю культуры и вернулся во мрак, сам заслоняя глаза ладонью. Снова завизжали колесики.
– А мы тут со Ставрогиным соорудили баян с проектором, - заговорил Миша, опять вывозя камеру на свет.
– С каждой нотой связали какой-нибудь цвет. На клавиатуре исполняется музыка, а на экран летят разные лучи. Выходит цветомузыка.
– А, - отозвался артист, чтобы показать: это слово ему знакомо.
– Выше голову... Тогда верхнюю пуговицу застегни. Или у тебя ее нет? Тогда ниже голову, подбородком закроешь... А может агрегат и наоборот работать, выдавать звуки в соответствии с красками предмета, который перед ним.
Василий Степанович боялся пошевелиться: при движениях раскаленная одежда обжигала. Коленям стало горячо от брюк. Левую щеку стянул жар.
– Опробуешь нашу машину? А то профессионала не найдем никак.
– А, - утвердительно сказал музыкант. Но уверенности в голосе не было: за баян-то Василий Степанович брался разве только на свадьбах. А там играют не очень виртуозно.
Вдали, за концом света, стукнула дверь, кто-то вошел.
– Сейчас птичка вылетит, - поспешно пообещал Миша. Артист оцепенел. Штангенциркуль он держал перед собой обеими руками, как трубу, точно собираясь в него дунуть.
– При полной иллюминации?
– насмешливо произнес вошедший, быстро приближаясь к неразберихе.
Фотограф пробормотал что-то смущенно. Стукнул проэкспонированной фотопластинкой, светильники, кроме лампы, медленно угасли. Вместо птички к музыканту устремился высокий мужчина в сером, идеально сидящем костюме. Ему было, наверное, под сорок. Он лучезарно улыбался и протягивал приезжему руку.
– Здравствуйте, Василий... простите?
– Степанович, - сказал артист, после яркого света слепо глядя на Ставрогина, и потер ладонями обожженные колени. Инженер решил, что гость вытирает руки перед пожатием, и на всякий случай вежливо тоже посмотрел на свою ладонь.
– Он на баяне может, - подал голос Миша, удаляясь.
– Хочет испробовать нашу музыку.
– Весьма обязаны, - признательно произнес Борис Вадимович.
Из красных и синих кругов перед артистом выплыла рука в белой манжете и с золотым кольцом. Он потряс ее: рефлекс - подают, здоровайся. Ставрогин подхватил валявшийся поблизости стул и сел, аккуратно поддернув брюки. Он улыбался, но лицо было холодноватым.
– Вообще-то я трубач...
– нерешительно сообщил Василий Степанович.
– В оркестре...
Но Миша уже тащил громадный баян с наложенной на него сверху подзорной трубой. Несколько раз споткнулся о кабели, повалил какие-то предметы и опустил агрегат на колени музыканту.
Баян оказался необычно тяжелым. Раз уж отступать было некуда, оркестрант постарался как можно более тихо накинуть ремни на плечи. И машинально поставил пальцы туда, где начинается "Когда б имел златые горы...". Но, покосившись на инженера, опустил руку.
– На объектив переключено, - спохватился фотограф.
Борис Вадимович откликнулся:
– Ничего. Полезно для знакомства с возможностями аппарата. Направьте инструмент, к примеру, на Михаила и растяните мехи.
Парень приосанился и расправил усы, хотя их положение вряд ли изменяло его цветовую гамму. Он был в ярко-желтой рубашке, в малиновых брюках, из кармашка пышно торчал зеленый платок.
Василий Степанович с недоумением потянул баян в стороны.
Раздался скрипучий, режущий вопль - смесь визга с воем. Крепко засвербело в ушах.