Инсула
Шрифт:
– Конституция соединила два базовых приоритета – высочайший статус прав, свобод граждан и сильное государство – подчеркнув их взаимную обязанность – уважать и защищать друг друга. Убеждён, конституционный каркас должен быть стабильным, и прежде всего это касается второй главы Конституции, которая определяет права и свободы человека и гражданина. Эти положения Основного закона незыблемы.
У Евлалии зазвонил телефон.
– Да, – сказала Евлалия. – Да. Понятно.
Выключив связь, она кивнула присутствующим.
– Мы здесь – всё? – спросил любитель конкретики дядя Вано.
– Ага, – весело заверила его Евлалия. – Finis.
Все поднялись с мест.
В вестибюле Цицерон, Мими и Вадик зачарованно смотрели, как команда Зураба Кипиани в полном составе, один за другим, направляется к выходу на улицу – переодетые, в джинсах, кроссовках, куртках, со спортивными мешками: следователь Иванов, полицейские, Евлалия, Мария, дядя Вано, мальчики.
Следователь Иванов обратился к остающимся:
– Все, уважаемые, мы тут закончили. Спокойной ночи. Утром придет адвокат и все вам тут распишет.
Вадик, очнувшись вдруг от транса, почти закричал:
– А? Что такое? Что закончили? Где моя жена?!
Цицерон схватил Вадика за локоть и сказал ему в ухо яростным шепотом:
– Хочешь сдохнуть – твое дело. Но здесь есть другие, и у них, возможно, имеются по этому поводу иные соображения.
– А…
– Заткнись, дебил. Заткнись, умоляю, сволочь.
Команда ушла. Зазвонил мелодично сигнал остановки лифта, открылись двери, и в вестибюль выпростались Амелита с привязанным к спине стулом и смуглый мальчик. Оценив обстановку, мальчик дернул Амелиту за рукав, останавливая ее.
– Нож есть у кого-нибудь? Диву нашу освободить.
Глава двадцать четвертая. На рейде морском
Необыкновенная была яхта! Здоровенная, с размахом, с комфортом, и не такая, чтоб друзей прогуливать по мелководью – а вполне годная для кругосветного путешествия, даже в опасный сезон прямиком через ревущие сороковые.
К двум пополудни прошли уже Таллин и устремились в Балтику. Дальше – между Швецией и Данией, в Северное Море, Ла Манш – и прямиком в земли с ласковым климатом. Команда в отпуску.
Команда меж тем резвилась на обеих палубах – в летней одежде, с пивными бутылками в руках, смеялись, болтали. Та, что проходила под именем Мария, якобы узбечка, держала в левой руке (была она левша) компьютерный планшет. Она вдруг сказала:
– Мужики, смотрите.
Собрались вокруг нее.
– Вот, – сказала лже-узбечка. – Вуатюр консьержа. Должен быть в гараже, так? А он почему-то в шкафу уборщика.
Все засмеялись.
Действительно – в этот момент пиджак консьержа Василия висел на крючке в кладовке, и красный огонек продолжал мигать в кармане.
Дядя Вано схватил одного из своих мальчиков за плечо.
– А ну колись. Где был в предыдущую ночь?
– А чего? – удивился мальчик. – С оперной телкой развлекался. Что, нельзя?
Все засмеялись.
– Ну и как она? – спросил следователь Иванов.
– Да ничего особенного. Мычит да извивается.
И опять засмеялись.
А Зураб Кипиани и Федотова стояли у кормы, держась за поручень, и смотрели на воду. Волосы у Кипиани оказались на самом деле светлые, и брови тоже – и вовсе брови эти не были густые. И чем-то он отдаленно напоминал именно Рылеева.
– Вот и все, малыш, – сказал он. – Развейся.
– Мне нужно время, Лёш.
– Он хороший мужик. Не отрицаю. Но мы созданы друг для друга, малыш.
– Ты всегда меня так будешь называть?
– Не нравится?
– Нет, ничего.
– Ну хорошо. Оставлю я тебя в покое, так и быть. Как захочешь, приходи в каюту. Я пойду подремлю пока что, пока качки нет.
– Иди, подремли.
И он ушел. Федотова продолжала смотреть на воду. Открыв сумочку, она вытащила бумажник, а из него фото Рылеева. Вспомнились финальные такты главной героини из катеградской постановки – «За что, за что, Господь? За что … за что …так платишь ты рабе своей, Господь?») Некоторое время Федотова смотрела на фото, а потом разжала пальцы – и фото упало за борт. Федотова стояла ко всем спиной, чтобы никто не видел, что она плачет.
Эпилог. В рассветных лучах
Ранним утром Рылеев присел на тротуаре, спиной к стене, и поставил бутылку с виски рядом. Пьяно о чем-то подумал. Попытался глотнуть из бутылки, но завалился на бок и тут же заснул.
Снилась ему всякая дрянь – какие-то концерты атональной музыки, неопрятные женщины, звучно облизывающие пальцы, насупленные небритые мужчины с жирными волосатыми животами, столы, залитые дешевым вином.
А когда он проснулся, на дворе было – да, все еще раннее утро. И он сперва не понял, где находится.
Только почувствовал, что лежит в постели.
Он принял сидячее положение и осмотрелся. Комната … спальня … в квартире … с низким потолком. На стене фотографическая репродукция знаменитой картины Айвазовского «Деватый вал».
И. Айвазовский. Девятый вал
Глаза его остановились на женщине, спящей рядом. Оказалось – Людмила, но не та, другая Людмила, менее жесткая, менее искусственная. Улыбающаяся во сне. Он потрогал ее волосы. Мягкие. Тогда он потрогал ее за плечо, и она заворчала сквозь сон беззлобно:
– Суббота на дворе, Рылеев. Можно поспать подольше. Сашка же сказал, что дает тебе выходной. Поспи.
– Какой Сашка?
– Отец Александр. Отстань. Поспи, Рылеев. Я серьезно.
Рылеев соскочил на пол. Оказалось, что на нем трусы. Всю жизнь сплю голый – и вдруг трусы. Почему?
Посмотрел по сторонам и увидел стенной шкаф. Открыл, порассматривал одежду. Запустив руку в шкаф, он вытащил из него – робу священника. И некоторое время смотрел на нее непонимающим взглядом. И сунул обратно в шкаф.