Чтение онлайн

Профессор Граб, вечно куда-то торопясь, консультировал проект. Выслушает вопросы и сомнения, вскользь обронит умный совет, поглядит на часы — и исчезает, приветливо кивнув на прощание:

— Желаю успеха!

В лаборатории профессора Вадецкого проводились опыты. В пределах лаборатории Вадецкий был сух, ироничен, донимал Катенина скептическими замечаниями, но после работы охотно соглашался пообедать вместе и ничего не имел против, если Катенин платил за него. Катенин помнил его речь при обсуждении проекта — увертливую, и «да», и «нет». Как ни странно, в откровенных беседах выяснилось, что таково действительное мнение Вадецкого: опыты подземной газификации проводить нужно, но рассчитывать на успех нечего.

— Тогда для чего же?!

Они сидели в полупустом ресторане, луч осеннего солнца лежал на скатерти, снизу мягко освещая холеное лицо Вадецкого и его безукоризненно накрахмаленный воротничок.

Вадецкий усмехнулся:

— Ах, Всеволод Сергеевич, плыть против течения — утомительное занятие. Да и зачем? Сами по себе эти опыты интересны, к тому же к ним приковано внимание… — Он наклонился через стол, пронизывая Катенина изучающим взглядом умных, холодных глаз. — Оспаривать выполнимость мечты, которая уже приобрела политический характер? Вам придали комиссаром этого… Алымова. Завтра на вашей опытной станции создадут партбюро, комсомол, местком и прочее. Вы — автор, зачинатель, но дело пойдет и независимо от вас, через вас, начнется критика и самокритика; если вы завтра скажете, что разочаровались в своем проекте, вы окажетесь вредителем. А так — заработаете уважение, титул передового ученого, впоследствии — всяческие блага, вплоть до орденов. Вам это не нужно? Врете, нужно. И Алымову нужно. Вот Феденьке Голь… Ну, Феденьке пока не нужно, он — сосунок, да и надежд у него еще нет на роль первой скрипки. А появится надежда — тоже будет драть горло и лезть вперед.

Катенину хотелось грубо выругаться. Сдержался ради пользы дела. Поссориться с Вадецким — значит лишиться его лаборатории. Предложил еще вина. Расплатился за двоих. У вешалки, надевая дорогое, пушистого драпа пальто, Вадецкий с дружелюбной улыбкой сказал Катенину:

— Думаете — циник? Покрутитесь с мое! Думаете, Граб или Цильштейн верят больше? У каждого свои расчеты, своя ставка. Я просто откровенней других, потому что вы мне милы.

Вечером Катенин пересказал разговор Арону Цильштейну — они встретились в сквере перед Большим театром, домой Арон не пригласил: видимо, дома было невесело. Катенин стеснялся спросить, что мучает Арона — партийные неприятности или семейная неурядица. Что бы ни было, Арону нелегко. Привычно держится молодцом, — а глаза смотрят куда-то в пространство и видят там свое, трудное…

Впрочем, когда Катенин передавал суждение Вадецкого, глаза его стали внимательны.

— Обыкновенная сволочь! — определил Арон. — Из тех беспартийных, которые по существу — партийные, да только другой партии. Несколько лет назад они ставили ставку на вредительство, на буржуазную реставрацию, на иностранное вмешательство. Провалилось! Теперь они приспосабливаются к советскому строю, стремясь урвать для себя побольше. Энтузиасты личного процветания — при затаенной мыслишке: «А вдруг все переменится и без моего участия…»

Катенину стало неловко: что за склонность сразу добираться до социальных корней? Я ведь тоже беспартийный спец, тоже не во всем согласен с большевиками, но я принимаю главное и искренне хочу — не для себя, для родины, для шахтеров! — хочу подземной газификации.

— Между прочим, он знающий специалист, и ты с ним не ссорься, а используй, — сказал Арон и сам рассмеялся: — Что, непоследовательно? Милый мой, если булыжник — под ногами, он мешает идти, но тот же булыжник прекрасно служит в ряжах.

Затем он прищурился и спросил как бы невзначай:

— Тебе нравится Алымов?

— У него потрясающая энергия, — ответил Катенин, уклоняясь от прямого ответа, так как сам не знал, нравится ли ему этот неуемный человек.

— Да, да, да, — пробормотал Арон. — Без него тебе пришлось бы туго.

Алымов летал между Москвой и Донбассом еще чаще, чем Катенин. Поездов он уже не признавал — самолет!

Олесов соглашался на все, боясь криков Алымова и — чуть что! — убийственных определений: саботаж! вредительство! преступная медлительность!

Катенин знавал людей, грубых с подчиненными, но отменно вежливых с начальниками. Алымов кричал на всех и угрожал всем, что вызывало уважение. Им приходилось бывать вместе в наркомате — то у «мамонта» Бурмина, в чьем подчинении находился Углегаз, то у Стадника, который связывал Углегаз со строительно-монтажными и научными организациями.

У Бурмина Катенин терялся. Алымов и Бурмин кричали друг на друга и пускали в ход такие ругательства, что Катенин, выходя, стеснялся смотреть на секретаршу: она, наверно, все слышала через дверь. «Мамонт» был скуп и груб, кричал: «Ваша газификация для меня — дело десятое, с меня добычь спрашивают!»; он брал под сомнение любое требование опытной станции, но в трудных случаях помогал.

Стадник не выносил ругани и терпеть не мог Алымова так же, как Алымов терпеть не мог Стадника. Здесь Катенин выдвигался на первый план, подробно докладывал о ходе работ, о возникших трудностях. Стадник тут же договаривался по телефону с разными организациями, тихим голосом настаивал на своем и старался увлечь людей важностью задачи — не только технической, но и социальной. Однако Стадник явно не верил в катенинский проект и считал его первой ступенькой — важной, но не решающей. Стадник мечтал о полной ликвидации подземного труда и досадовал на необходимость предварительного дробления угля.

В разгар испытаний взрывных снарядов он говорил:

— А нельзя ли все же обойтись без дробления пласта?

Метод взрывов — любимое детище Катенина — совершенно не нравился Стаднику, что обижало Катенина и возмущало Алымова — ловкая форма скрытого саботажа!

Стадник пытался пробудить раздумья у работников институтов и монтажных организаций — думайте, ищите, пробуйте!

— Выполняйте программу работ и не лезьте со своими домыслами! — требовал от тех же людей Алымов и говорил Катенину: — Я этого Стадника выведу на чистую воду! На кой черт он сеет сомнения? Одной рукой помогает, другой тормозит!

Катенину самолет не оплачивали, он ездил поездом и на денек застревал в Харькове — принять ванну, насладиться уютом и безусловной верой всех домашних в скорое торжество «метода Катенина».

Дома он попадал в атмосферу иных забот — Люде предстояло выступать на отчетном концерте учащихся в присутствии руководителей города и столичных музыкантов. Люда играла помногу часов в день, ее усердие радовало Катенина.

В столовой расположилась портниха — Люде шили для концерта длинное платье из воздушной материи. Катенина призывали на примерки в качестве арбитра — не велик ли вырез? Хороши ли будут искусственные цветы у пояса? Катенин любовался дочерью, а в остальном поддерживал мнение жены.