Чтение онлайн

В одиннадцатом часу утра он постучался у ее двери. На ней было что-то длинное, легкое, невероятно прекрасное, — такие платья Палька видел только в кинофильмах. Он стоял и молча теребил журналы.

— А я думала, вы удрали с этими журналами.

Солнце падало в окна двумя сверкающими полосами.

Одна полоса подобралась к ногам ненаглядной. Солнечный блик дрожал на ее щеке. Она смотрела на Пальку вопросительно и немного испуганно.

— Сядьте, пожалуйста, к окну, — умоляюще сказал Палька. — Вот сюда, на солнце.

— Какой вы сегодня странный, — сказала она и села, Что с ним случилось за неполные сутки?

Она хотела встать, потому что нелепо подчиняться прихоти малознакомого юноши, который молчит и смотрит не отрываясь, но Палька грубовато сказал:

— Сидите! У вас волосы на солнце светятся. Вам всегда надо на солнце быть.

— Всегда?

— Да, всегда.

Оттого, что она подчинилась, Палька обрел уверенность, и она это заметила.

— Почему вы не пришли вчера вечером?

— Догадайтесь, если можете.

Она, конечно, догадалась, но сказала невинно:

— К счастью, у мужа было заседание до ночи, так что журналы не понадобились. А сейчас мне нужно в город. Подождите минутку, выйдем вместе.

Она ушла в другую комнату и прикрыла дверь. Значит, вчера она была свободна целый вечер… А он скитался один! Действительно ей нужно в город или она наказывает за вчерашнее? И какой предлог найти для новой встречи? Кино, театр — так начинают ухаживать за девушками, а тут — муж, дочка!..

Татьяна Николаевна появилась снова, в желтом платье с пестрым кушаком, которое было на ней в столовой, когда он бросил червонец поверх ее денег. Помнит она об этом?.. Вид у нее царственный и отчужденный.

— Вы спешите? — оробев, спросил он.

— Мы идем на солнце! — нараспев сказала она, запирая дверь, и метнула быстрый взгляд, от которого у него заколотилось сердце.

Она зачислила его в спутники и мило командовала им, заходя то в один магазин, то в другой за всякими пустяками. Но на улице то и дело попадались ее знакомые, она останавливалась и болтала. Чаще всего это были институтские работники, знавшие Пальку. Самолюбие Пальки страдало, и в то же время он гордился: да, она идет с ним, а не с кем-либо другим! Он сам добился ее внимания и теперь уж не упустит ее!

— Вы гуляете в степи? — улучив минутку, спросил он.

— Случается, — пропела она и тут же обрадованно откликнулась на приветствие знакомого и остановилась поболтать.

Палька злился и подбирал слова, чтобы самым простецким тоном предложить ей погулять вместе по степи, и вдруг начисто забыл о ней.

Протяжные, тревожные гудки заполнили город.

Протяжные, тревожные гудки…

— Беда! Беда! Беда! — кричали гудки на весь этот город, где не было ни одной семьи, не связанной с шахтой.

— Скорей! Скорей! Скорей! — кричали гудки, сея ужас перед еще неизвестной бедой и взывая о помощи…

Автомобиль, кативший по улице, круто развернулся перед носом трамвая и помчался в обратную сторону, к шахте.

Люди, только что мирно шагавшие по своим делам, на миг обмирали и, забыв обо всем, вскакивали в трамваи или пускались бегом туда же, к шахте.

Женщина, вышедшая из магазина с покупками, закричала истошным голосом и, в беспамятстве роняя пакеты, побежала к шахте.

Перекрывая протяжные гудки своим зловещим трезвоном, прогрохотали пожарные машины — к шахте.

Завывая, пронеслись две кареты «скорой помощи» — к шахте.

Палька тоже побежал в нарастающей толпе.

В трамвай было не влезть, он прицепился к нему с той стороны, где цепляться не полагалось, и сразу оказался притиснутым к обшивке чьими-то телами. На подъезде к шахте трамвай замедлил ход, тщетно названивая, чтобы его пропустили: во всю ширину улицы бежали, бежали, бежали шахтеры второй смены, жены и матери, школьники, шахтерские деды с палками…

Вход в шахту был оцеплен.

Большая толпа стояла полукольцом у входа — страшная своей молчаливостью толпа. Шахтеры второй смены подбегали, тяжело дыша, и проходили сквозь толпу, ничего не спрашивая. Во дворе шахты они собирались в группы, один из начальников тыкал в кого-нибудь пальцем — вот старшой! — и группа во главе со старшим без слов шагала к подъемнику и уносилась вниз.

— Светильный газ… газ… газ… — тихо говорили в толпе. — Взрыв… Обвал… От газу…

Иногда взмывал женский замирающий голос:

— А люди? Люди? Много там?

— Не знаем, — осуждающе отвечали голоса, и женский голос смолкал, и отчаянное женское лицо застывало, как маска, как все лица вокруг.

Палька выискивал знакомых, чтобы его пропустили сквозь оцепление и позволили войти в одну из спасательных групп. Липатов пробежал по двору, но на зов Пальки отмахнулся, даже не поглядев. Затем Палька увидел Сашу Мордвинова, уже в шахтерской робе. Саша вместе с одним из инженеров направлялся к подъемнику.

Совсем близко от Пальки раздался неистовый выкрик:

— Саша, не надо! Саша, не ходи!

Саша на миг обернулся, заметил в толпе рвущуюся к нему фигурку в белом халате и косынке, резко отвернулся и вошел в клеть.

Женщины без сочувствия поглядели на Любу и отвернулись от нее, как от чужой. И Кузьминишна, стоявшая рядом с дочерью, отвернулась. Люба побелев, опустила голову.

При первых звуках сирены Кузьминишна кинула все дела и, как все шахтерские женщины, побежала к шахте. Она не знала, на каком участке произошло несчастье, и никто ей не сказал об этом, но по тому, как ее без слов пропускали вперед, она поняла, что несчастье произошло именно там, там, где ее муж и ее сын. Тридцатилетний опыт шахтерской жены подсказывал ей, что спрашивать ничего не нужно: все, что знают в окружающей ее толпе, — только слухи и домыслы. Надо ждать. Ждать час, или много часов, или сутки. Ждать…