Чтение онлайн

— Значит, Эмма была права, она хотела того, чего хотела?

— Иногда у человека есть только один шанс. И то, чего она хотела, — Блэз стукнул кулаком по столу, да так, что Каролина чуть не подпрыгнула, — она получила, и только это имеет значение, и только поэтому ты сейчас здесь сидишь.

Итак, в конце концов Каролина, преуспевающая американская издательница, не превратилась в американку, в отличие от Блэза, ставшего настоящим американцем. Она пожалела, что с ними нет Генри Адамса, он бы оценил иронию.

Однако на следующий день, когда мистер Адамс действительно появился в Сен-Клу с Джоном и Кларой Хэями, у них не было возможности поговорить приватно ни о чем, кроме явного увядания Джона Хэя; волосы на его голове побелели и по цвету сравнялись с бородкой, «от вод Бад-Наугейма, — сказал он с присущим ему юмором, — которые отбеливают — мое любимое слово, но у меня никогда не было повода его употребить — все темное и, не в последнюю очередь, фальшивое. В том числе и Кларину хну».

Пока Хэй и Каролина восседали на каменных тронах, Блэз и Фредерика показывали Адамсу дворец; даже он был потрясен.

У Каролины не было опыта общения с умирающими. Одна из ее теток была своего рода фанатиком смертных лож, и если она узнавала, что кто-то в радиусе ста миль приблизился к порогу смерти, она тут же отправлялась в дорогу, нарядившись в черное и прихватив библию и молитвенники, а также лекарства, приближающие конец, и сердечные капли для смягчения горести живых. «Всегда можно определить по особому блеску глаз, что конец близок. Так приходит неземное блаженство», — говорила она. Опаздывая однажды к очень важному для нее смертному одру, сэнфордская тетка упала с лестницы и сломала шею, чем лишила себя и своих знакомых долгожданного блаженства.

Но в глазах Хэя не было блеска. Скорее, в них появилось что-то тускло-стеклянное, он похудел и побледнел, но вовсе не потерял интереса к жизни, даже наоборот. Он с любопытством смотрел вокруг.

— Не могу представить, как вы жили в том жалком доме в Джорджтауне, имея такое великолепие. Это даже лучше, чем дом в Кливленде.

— Дом, конечно, великолепный, но не общество. Поэтому я остаюсь в Вашингтоне. И потом мы только этой весной решили проблемы с поместьем.

— К общему удовлетворению? — Хэй пристально посмотрел на нее.

— Насколько это было возможно. Мне нравится моя новая невестка.

— Наверное, вы выйдете замуж.

— Я слышу неодобрение в ваших словах, — засмеялась Каролина. — Я разведена. Мне сказали, что если я появлюсь в Кливленде, меня забросают камнями…

— Только если вас поймает с поличным миссис Резерфорд Б. Хейс [160] . Да, мне всего этого будет недоставать, — сказал он, и Каролина сочла бестактным доискиваться, чего именно.

— Вы едете в Лондон?

— Затем в Вашингтон, затем в Нью-Гэмпшир.

— В Вашингтон — в самую жару?

Хэй вздохнул.

— Там Теодор. Он очень занят. Когда Теодор занят, мой конституционный долг обязывает меня быть поблизости.

— Русские? — Каролина не забывала даже в обществе умирающего, что она журналистка.

— Японцы, я бы сказал. Я оторвался от дел. Я читаю иностранную прессу, используя некий дешифровальный ключ, чтобы понять, что происходит. Очевидно, японцы попросили Теодора посредничать при заключении ими мирного договора с Россией. Но что происходит на самом деле, я не знаю. Спенсер Эдди…

— Сурренден-Деринг?

— Он самый. Он служит в Петербурге. Он приехал ко мне в Бад-Наугейм и рассказал, что Россия разваливается. Похоже, что царь — религиозный маньяк, а страной управляют тридцать пять великих князей, в результате чего создается невероятный хаос. Рабочие бастуют. Студенты бастуют. Может быть, прав Брукс. Наконец они переживают свою Французскую революцию. А тем временем правительство, которое у них есть, поручило Эдди сказать мне, что они хотели бы заключить с нами соглашение, и я должен был им передать, что пока существует сенат и наш дорогой Кэбот, никакой договор невозможен, если у какого-нибудь сенатора есть избиратель, который против этого возражает.

К ним подошел Адамс. Он показался Каролине очень старым, хотя, парадоксально, не менялся с годами. Он просто в большей степени становился самим собой: последним воплощением изначальной американской республики.

— Мне понравилась твоя невестка. Она знает, чего не показывать во время экскурсии.

— О, этого сколько угодно. Гниль и запустение…

— Этого у меня в изобилии. — Хэй вздохнул. — Меня наконец осмотрел суровый баварский доктор, заверивший меня с трогательной тевтонской скромностью в том, что он лучший в мире специалист по сердцу. Поскольку я верю всему, что мне говорят, я спросил: «Так что же со мной?» Он ответил: «У вас дыра или шишка, — он был не очень последователен, — в сердце». Когда я спросил, почему все другие великие специалисты по сердцу этого не заметили, он сказал: «Может быть, они ее не обнаружили или не хотели вас огорчать». «Это фатально?» — спросил я. «Все фатально», — ответил он с профессиональной улыбкой. Должен сказать, он сильно на меня подействовал. Он сказал, что может отдалить последний ритуал; как я понял, это для него плевое дело.

— Ненавижу докторов. И никогда к ним не хожу, — решительно заявил Адамс. — От них скорее заболеешь. Вы выглядите по крайней мере не хуже, но и не лучше, после всех вод, что вас промывали…

— И в которых меня купали. — Хэй вытянул руки. — Не могу дождаться встречи с Теодором, я должен ему рассказать, что был прав в отношении кайзера. Теодор считает, что кайзер является, как говорит Генри Джеймс о самом Теодоре, «воплощением шума», а потому глуп…

— Как сам Теодор?

— Ну что вы, Генри. Мозги Теодора набиты всякой всячиной…

— В том числе и мыслями?

— Отличными мыслями. Так или иначе, последняя информация такова: кайзер, подтолкнув своего глупого кузена-царя к войне против Японии, теперь понял, что Россия слишком слаба для его замыслов, и поэтому он отчаянно объясняется в любви японцам, а также и Теодору…

— Они созданы друг для друга.

— Не вполне. У кайзера созрел план. Он очень хочет, чтобы я приехал к нему в Берлин. Он безответственный демагог, но при этом очень холодный и расчетливый политик.