Чтение онлайн

— Замолчи! — закричала ей мать. — Замолчи, замолчи, безрассудная! Что, если боги услышат тебя? Разве они не захотят уничтожить такого славного ребенка?

Мать оглядела комнату и прокричала:

— Неправда все, о чем ты говоришь! Я слышала, что твой сын слабый, худой и… и…

Цыси рассмеялась и ладонью закрыла матери рот.

— Я не боюсь!

— Не смей так говорить, — упорствовала мать.

Но Цыси только смеялась. Затем она отправилась осматривать комнаты, которые так хорошо знала. Цыси не преминула поддразнить сестру, что ей одной досталась целая кровать, а оставшись наедине с матерью, спросила, не собираются ли сестру выдавать замуж, и предложила найти ей хорошего мужа среди знатных молодых людей.

— И в самом деле, — сказала Цыси, — я подыщу ей молодого красивого юношу и прикажу ему жениться.

Мать с благодарностью согласилась.

— О, это так благочестиво с твоей стороны, ты поступишь, как настоящая дочь.

Прошло несколько часов, все были веселы, потому что весела была Цыси. Подошло время угощенья. Лу Ма поспешала везде, покрикивая на наемных поваров. Когда все поели, было уже поздно, и главный евнух вернулся к своим обязанностям. Он приблизился к Цыси и попросил ее прощаться.

— Пришло время, почтенная, — сказал он, — это приказ высочайшего. Мой долг повиноваться.

Цыси знала, что противиться невозможно^ спокойно подчинилась. Опять она стала императрицей. Ли Ляньинь снова увенчал ее головным убором, она вернулась на свое место в главной комнате и приняла царственный вид. Члены ее семьи превратились в ее подданных. Один за другим они выступали вперед, почтительно кланялись и прощались. Каждому она говорила подходящее напутствие и оставляла подарок, а Лу Ма получила деньги.

Наконец, все слова были сказаны. Еще несколько минут Цыси сидела в тишине, окидывая взглядом все вокруг. В этот день глубочайшего счастья возродились бесхитростные привязанности ее детства. Но почему-то ее не покидало предчувствие, что больше в этот дом она не вернется. Все казалось таким же, как раньше, но в то же время было другим, тепло родного очага ее не обманывало. Домашние по-прежнему ее любили, но чувство любви теперь смешивалось у них с корыстью. Дядя намекал на неуплаченные долги, брату страстно хотелось развлечений, а мать просила не забывать обещание, данное насчет сестры. Другие родственники тоже, хотя и не так прямо, упоминали о своих трудностях и лишениях. Цыси испытывала жалость и сострадание, она обещала помочь каждому и выполнит свои обещания. Но одиночество возвращалось, оно ложилось на сердце в десять раз тяжелее, чем раньше, потому что теперь ее любили по-другому. Ее любили за то, что она могла сделать, и за то, что она могла дать, и сердце ее сжималось от боли. Пусть она и вернулась на несколько часов в родной дом — расставание произошло навсегда. Судьба предначертала ей идти вперед, а близкие останутся позади. Возвращения быть не могло.

Когда Цыси прониклась этим чувством, веселость ее исчезла. Твердым шагом она пересекла комнату, вышла во двор и села в паланкин. Главный евнух опустил за ней занавески.

В сумерках Цыси возвращалась в Запретный город. Когда ее подносили к великим Полуденным воротам, императорская гвардия объявила конец дня. Барабанщик отбивал в огромный барабан тяжелые размеренные удары, и Цыси казалось, что это бьется чье-то могучее сердце. Облаченные в мантии трубачи высоко поднимали длинные медные трубы, потом неторопливо опускали их, и в этот момент раздавался длинный дрожащий звук. Он лился мягко, затем усиливался, подстраиваясь под ритм могучих барабанов, и вновь затухал. Так повторилось несколько раз. Наконец, звук труб исчез вдали, а барабанный бой завершился тремя медленными ударами. В наступившей тишине трижды прозвонил бронзовый колокол, подчиняясь твердой руке Жун Лу.

В Запретный город пришла ночь. Стражники заняли свои посты, и Цыси услышала, как за ее паланкином закрылись главные императорские ворота.

Зима затягивалась, а неуверенную весну задерживали северные ветры. Город страдал от песчаных бурь. И хотя жители закрывали двери и запечатывали окна, все равно ветер загонял мелкий бледный песок в каждую щель и в каждый уголок. С юга приходили плохие вести. Наместник выполнял приказания трона Дракона — он тянул время, не отвечая на многочисленные письма англичанина сэра Джона Бауринга. Когда ему сообщили, что убит французский священник, он и на это не обратил внимания, равно как и на требование возмездия со стороны французского посланника.

В одном из донесений наместник жаловался, что белые люди не только не угомонились, но даже стали наседать еще решительнее, и он, наместник, просил дальнейших указаний от Сына неба. Что, если снова разразится война? Докучали еще и родственники обезглавленных моряков-китайцев. Разъяренные сыновья и племянники присоединялись к китайским мятежникам. Они жаждали отомстить тому, кто замещал далекого императора. Но хуже всего было другое — по слухам, англичанин Элгин, знатный и всемогущественный лорд, грозил повести английские корабли вдоль побережья на север и войти в порт Тяньцзинь, чтобы атаковать форт Таку, который охранял саму столицу.

Император, прочитав это донесение, сразу почувствовал себя больным, лег в постель и перестал принимать пищу. Он призвал к себе принца Гуна и молча вручил ему досадное послание, повелев показать письмо императрице. Его интересует их мнение.

Впервые между Цыси и принцем Гуном возникли разногласия. В библиотеке, где они обычно встречались, разгорелся острый спор в присутствии главного евнуха и Ли Ляньиня.

— Почтенная, — уговаривал принц императрицу, — повторяю, нельзя раздражать белых людей сверх меры. У них есть пушки и военные корабли, и в душе своей они варвары.

— Пусть они возвращаются на свои земли! Мы старались проявлять терпение, но это не принесло плодов, — восклицала в ответ Цыси.

Надменность была ей к лицу, и принц Гун лишь вздыхал при виде такой гордости и красоты. Он признавал, что в этой женщине кипела такая энергия, какой не было ни в нем самом, ни, тем более, в императоре. А обстоятельства требовали много сил.

— У нас нет средств, чтобы заставить их уйти, — напоминал он.

— Мы найдем такие средства, если у нас будет воля, — возразила Цыси. — Пока их немного, мы можем убивать их поодиночке и бросать трупы в море. Разве мертвые возвращаются?

Огорченный ее безрассудством, принц заметил:

— Разве смерть покончит с ними? Когда их народ прослышит об этом, взамен каждого мертвого пришлют по тысяче живых, направят бесчисленные военные корабли с мощным вооружением.

— Я не боюсь, — заявила Цыси.

— Так я боюсь, — отвечал принц Гун. — И очень сильно, я боюсь не только их оружия, но и их самих. Когда на белых людей нападают, они на каждый удар отвечают десятью. Нет, нет, почтенная, выдержка — вот наш надежный путь. Надо торговаться, тянуть время, как вы разумно предлагали прежде. Это и должно быть нашим оружием. Мы по-прежнему будем им сопротивляться отсрочками и невыполненными обещаниями, и мы по-прежнему должны оттягивать недобрый час их нападения. Мы должны изнурять их и обескураживать, всегда разговаривать вежливо, всегда казаться уступчивыми и никогда не уступать. Такова наша глубочайшая мудрость.