Чтение онлайн

В холоде и темноте предрассветного часа на обезумевший от горя, затаивший дыхание город пала тишина. Лодки из поселений больше не прибывали, о раненых и умирающих позаботились, а женщины и дети наконец угомонились. У палисада все было тихо, мужчины, обороняющие перешеек, доложили, что в лесу все спокойно.

В доме губернатора собрался короткий совет, бестревожный и мирный, ибо все мы держались одного мнения и потому не тратили попусту слов. Было решено, что «Джордж» отплывает немедля и отвезет наши последние новости, а также просьбу о посылке нам дополнительных боеприпасов и людей. «Надежда», а также «Упование» и «Тигр» останутся в гавани, и к ним в скором времени прибавятся «Маргарет» и «Джон», которые должны были бы уже подойти.

— Милорд Карнэл отправляется на «Джордже», господа, — сказал мастер Пори. — Он только что прислал своего человека, чтобы спросить, отплывет ли он завтра. Он болен и хочет вернуться домой.

Один или двое из участников совета посмотрели было на меня, но я сидел с каменным лицом; меж тем губернатор встал, и совет окончился.

Я вышел из дома губернатора и по освещенной факелами людной улице прошел вниз, к реке. Ролфа задержал губернатор, Уэст возглавлял тех, кто расположился на перешейке. Вдоль всего берега горели большие костры и сидели люди, ожидающие прибывающих лодок; но я знал место, где не было стражи и где были привязаны одна или две индейские плоскодонки. Там не горели огни, и никто не видел, как я сел в каноэ, разрезал причальную веревку и оттолкнулся от берега.

Один день и одна ночь миновали с тех пор, как леди Уайеттт превратила для меня день в ночь. Я думал, а вернее, надеялся, что моя жена умерла. Мне хотелось верить, что это произошло быстро: один удар, и все... Лучше — в тысячу раз лучше — умереть мгновенно, чем быть увезенной в какую-то дальнюю деревню, где ей пришлось бы претерпеть тысячу смертей.

Но мне думалось, что в лесу, на прошлогодних листьях, возможно, осталась лежать прекрасная оболочка, которую покинула душа. Я не знал, куда мне идти: на север, на восток или на запад, но знал, что должен отправиться на поиски. У меня не было надежды найти то, что я искал, но помышлял я только о поисках. Я был солдатом и дрался на своем посту; но сейчас в этом более не было надобности, и я мог уйти в лес. В приемной губернатора я написал краткое прощальное письмо, адресованное Ролфу, и, отдав его человеку, которому мог доверять, попросил его отдать мое послание адресату только через два часа, после того как я уйду

Я проплыл на веслах две мили вниз по течению в ночном безмолвии — таком тихом после городского шума. Когда я наконец поворотил лодку в сторону берега, день был уже не за горами. Звезды погасли, и бледный холодный свет, еще более безысходный, чем ночной мрак, разлился по небу, пересеченный на востоке тускло-красной полосой, похожей на поблекшее пятно крови. Лес был окутан густым туманом. Когда я подвел лодку к растущим вдоль берега осоке и тростнику, я мог видеть только стволы ближайших деревьев и слышать только сердитый крик какой-то речной птицы, которую я потревожил.

Не знаю, зачем я потратил время и силы на то, чтобы привязать лодку к опущенной в воду ветке явора. Я не рассчитывал возвратиться к этому двору, не думал, что когда-либо опять возьму в руки весло и вообще увижу реку, которую деревья и туман скрыли от меня, едва только я углубился в лес.

Глава XXXIX

В которой мы слушаем песню

Когда туман рассеялся, воздух прогрелся, а солнце засияло так весело, словно на дворе был май. Кругом цвели лесные цветы, там и сям распускающиеся на деревьях листья образовывали нежно-зеленые узоры на фоне ярко-голубого неба. Ветра не было; везде царили теплая, пахнущая цветами тишь, омытая росой свежесть, безмятежный покой.

Час за часом я медленно шел по лесу, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть по сторонам. То были бессмысленные блуждания, хождение по пустыне без путеводной звезды. Место, которое я искал, могло находиться на востоке, а могло — на западе. В огромном густом лесу я мог пройти мимо него. Но я не верил, что прошел мимо. Конечно, я бы почувствовал, что оно рядом; наверняка голос, который жил только в моем сердце, подсказал бы мне, что нужно остановиться.

Рядом со свежесрубленным деревом, на поляне, усеянной мелкими белыми цветами, я набрел на мертвые тела мужчины и мальчика, до того изрубленные, настолько лишенные человеческого облика, что при взгляде на них в жилах моих застыла кровь, а на душе сделалось непереносимо тошно. За поляной виднелась вырубка, в середине которой чернели обугленные стены того, что раньше было домом. Я прошел но свежевспаханной земле и вместе с солнечными лучами заглянул внутрь хижины. На полу лежала мертвая женщина, ее вытянутая рука сжимала ножку колыбели. Я вошел в комнату, заглянул в колыбель и увидел, что индейцы не пощадили младенца. Взяв маленькое восковое тельце с пятном невинной крови на груди, я положил его на руки матери и пошел дальше, оставив позади залитый солнцем порог и землю, готовую к севу. Передо мной пролетел белый мотылек — первый в этом году, а затем исчез из виду в зеленой дымке распускающихся деревьев.

Солнце между тем поднималось все выше в яркой голубизне небес. В лесу не осталось никакой тени, кроме тех мест, где росли сосны и кедры. Ничто: ни салатовая зелень раскрывающихся листочков, ни сплетение алых кленов, ни голые ветви деревьев, которые должны были распуститься позднее, не задерживало солнечных лучей. Они лились сквозь верхушки деревьев и согревали прошлогодние листья и зеленый мох, и нежные лесные цветы. Пели птицы, тявкала лиса. Все, все было пронизано светом, весельем и теплом; в деревьях струился сок, через несколько дней настанет лучшая пора весны. О, если б я мог проехать с нею домой по зачарованному весеннему лесу под лучами солнца, под пение птиц!.. Несколько счастливых миль до Уэйнока, аромат сассафрасов в лесу — и наш дом, украшенный и освещенный факелами. В камине пылает огонь, на столе стоит вино... радушное лицо Дикона и его рука на уздечке Черного Ламораля; и, быть может, преподобный Джереми Спэрроу с его большим сердцем и добрыми глазами; ее рука в моей, ее голова на моей груди...

Чудесное видение исчезло. Никогда, никогда мне не изведать такого возвращения домой, такого сердечного, такого драгоценного, такого сладостного. Мужчины, которые были моими друзьями, и женщина, которую я любил, ушли в далекий край, откуда нет возврата. Этот мир больше не был их домом. Они переступили порог, а я остался. Дверь затворилась, и снаружи остались ночь и я.

Когда видение растаяло, я внезапно почувствовал, что кроме меня в лесу есть кто-то еще. Я резко обернулся и увидел, что неподалеку от меня идет индеец. Он шагал в такт моим шагам, но нас разделяла полоска земли, коричневые стволы деревьев и опущенные книзу ветви. На мгновение мне показалось, что это бестелесный дух; затем я остановился, ожидая, что он заговорит со мной или подойдет ближе. Когда я только что заметил его бронзовую фигуру, пальцы мои сжали рукоять шпаги, но когда я разглядел, кто это, то тотчас опустил руку. Он тоже остановился, но не сделал попытки заговорить. Положа руку на свой лук, он неподвижно ждал, освещенный теплыми лучами солнца. Прошла минута или немного более, потом, глядя на него, я продолжил путь.

Как только тронулся я, тронулся и он, не заговаривая со мною, не делая мне никаких знаков и не сокращая расстояния между нами, двигаясь, как двигался я сквозь свет и тень, сквозь тишь и тепло весеннего леса. Какое-то время я шел, глядя на него, но вскоре отвел взгляд и снова погрузился в свои грезы. Зачем гадать, для чего он идет рядом со мною, ставшим теперь смертным врагом народа, к которому он возвратился.

От реки и явора, к которому я привязал свою лодку, я пошел на север, в сторону Паманки; от вырубки, где стояли развалины хижины и лежали мертвые тела, повернул на восток. Теперь в своих безнадежных блужданиях я хотел было вновь направиться на север, но индеец, ставший моим спутником, вдруг остановился и показал пальцем на восток. Я посмотрел на него и подумал, что он, быть может, знает о каком-то отряде индейцев между нами и Паманкой и хочет спасти меня от них. Мною владело безразличие, и я покорно пошел туда, куда указывал он.

Так, молча, чужие друг другу, разделенные полосой земли шириною в две длины копья, мы продолжали идти, пока не подошли к тихому ручью, текущему меж низких темных берегов. И снова мне захотелось повернуть на север, но сын Паухатана прошел вперед и обратил лицо в ту сторону, куда тек ручей — к реке, которую я покинул.

В течение минуты я пытался думать, но мне это не удавалось, потому что в моих ушах звучало пение птиц в Уэйноке; потом, отказавшись от бесплодных попыток, я последовал за ним.