Чтение онлайн

И только после этого Самуил наконец соизволил явиться. Саул лично возглавил почетный эскорт, чтобы встретить его посреди пустынной равнины. Но Самуил клокотал от гнева, и жест царя его отнюдь не умиротворил.

— Что ты наделал? — пророкотал он.

Саул попытался объяснить, в какое опасное положение его поставила медлительность Самуила, но увы, разум всегда бессилен перед вероломством. Почти не обратив внимания на слова царя, Самуил сказал так, чтобы все могли его слышать:

— Худо поступил ты, что не исполнил повеления Господа, Бога твоего, которое дано было тебе; ибо ныне упрочил бы Господь царствование твое над Израилем навсегда. Но теперь не устоять царствованию твоему!

Царь не успел ничего ответить, ибо Самуил тут же оборотился к нему спиной и удалился. Едва ли существует для монарха угроза более серьезная, чем та, что ставит под сомненье надежность его положения. А Саул услышал, как Самуил отверг его царское назначение, да еще и сделал все это прилюдно. И все же, рассудил Саул, пророк говорил в ярости, и не без некоторых оснований. Пусть и не без причины, но Саул узурпировал роль священника, и Самуил имел повод впасть во гнев. Не беда, думал Саул, когда обстановка разрядится и сражение произойдет, найдется время и для примирения.

Победа у Михмаса была одержана, и Самуил стал на время не столь опасным. Однако же он по-прежнему был полон решимости помешать торжеству новых порядков над старыми. Окончательный разрыв не заставил себя долго ждать. Грабители-амаликитяне опять попытались использовать поглощенность Израиля филистимской угрозой и стали вновь совершать набеги на южные израильские земли. Самуил одобрил решение Саула нанести амаликитянам ответный удар, но снова не упустил возможности заманить царя в ловушку, приказав ему от имени Господа, чтобы Саул совершил действия, столь невыносимо отвратные для него, что он не сможет их досконально исполнить. Припомнив священное предание Исхода, по которому Господь проклял амаликктян за то, что они противостали Израилю на пути из Египта, Самуил приказал царю:

«Теперь иди и порази Амалика, и истреби все, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти всех от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от гуся до овцы, от верблюда до осла».

Колонны Саула напали на ничего не подозревавших амаликитян, истребили их и захватили в плен их царя Агага. Саул приказал убить пленных воинов, но по законам великодушия следовало пощадить Агага; а военная добыча, то есть овцы, волы и прочий скот — традиционно — должен быть поделен между победителями. Так Саул и поступил.

До Самуила дошла весть о его неповиновении, и он мгновенно прибыл в Галгал, где снова расположилось войско Саула. И снова Самуил гневно упрекнул царя, который попытался умилостивить его, предложив принести добычу в жертву Яхве. Напрасно Саул молил о примирении:

— Согрешил я, — сказал он, — ибо я боялся народа и послушал глас его. Теперь же сними с меня грех мой и воротись со мною, чтобы я поклонился Господу.

Но мстительный Самуил оставался непреклонным:

— Не ворочусь я с тобою; ибо ты отверг слово Господа, и Господь отверг тебя, чтобы ты не был царем над Израилем.

Затем Самуил потребовал, чтобы принесли меч и привели Агага. Напрасно Агаг молил о пощаде.

Самуил безжалостно разрубил Агага, а затем, не произнося не слова, отвернулся и пустился в путь.

В отчаянии Саул протянул руку и ухватился за край одежды Самуила, пытаясь удержать его. Но одежда пророка разодралась, а с нею порвалась последняя нить надежды на примирение между священником и царем. Больше они никогда не виделись.

Саул размышлял над тем, что духовный глава Израиля отверг его. И все же надеялся, что разум в нем в конечном итоге возобладает, но Самуил непреклонно размышлял, как окончательно свергнуть Саула. Это стало навязчивой идеей. И хотя он торжественно объявил главенство Саула недействительным, ему недоставало абсолютной власти, чтобы исполнить свое пророчество и отнять у него трон. Саул продолжал править, и у престарелого священника не было другого выхода, кроме как искать союзника, который помог бы ему осуществить то, чего он не мог сделать сам.

Ибо Самуил был стар и знал, что скоро умрет. Знал он и то, что об уничтожении монархии и восстановлении теократии не может быть и речи. Хотя авторитет Саула значительно поослаб в глазах старейшин и священства, народ по всему Израилю высоко почитал царя и его сына-героя Ионафана. Они принесли победу, отомстили за Афек, освободили Израиль от филистимского господства и проложили дорогу для его преобразования от содружества колен к единой нации. Филистимляне продолжали оставаться серьезной угрозой, но Саул обеспечил Израиль средствами защиты и восстановил военное равновесие. И самое главное, он сделал все это, не подвергая народ тем тяготам, о которых облыжно предупреждал Самуил.

Учитывая все это, Самуил не мог больше надеяться на уничтожение монархии. Тогда он, как это ни позорно, поставил перед собой ограниченную задачу — физически устранить Саула. Святое дело превратилось просто в личную обиду, спесивое стремление к самоутвержденью.

При небольшом дворе Саула служил очень милый юноша из колена Иуды по имени Давид, среднего телосложения, с тонко очерченными семитскими чертами лица, темноволосый, краснощекий, с миндалевидными глазами редкостной красоты. Происхождением он не блистал — младший из восьми сыновей землевладельца из Вифлеема по имени Иессей. Внимание и благоволение отца было целиком отдано его братьям, воинам в армии Саула и участникам войн с филистимлянами. А младшему в семье, Давиду, досталась низкая работа — пасти овец Иессея на каменистых и выжженных солнцем горах над Вифлеемом и носить пищу своим братьям в воинский стан.

Но природа таинственным образом вознаграждает избранников своих за лишения их юности. Отцовское пренебрежение воспитало в молодом пастухе уверенность в своих силах и изобретательность, редкие для его возраста. Хотя его обычной компанией было стадо блеющих овец на гористых пастбищах Вифлеема, Давид сделал своими союзниками время и тишину. Он целиком предался им, а они в ответ даровали ему воображение художника, наделили его прозорливым взглядом поэта, внушили ему чувство мистического единства с землей, призывающей чуткого юношу-пастуха к высотам большим, чем он сам.

Одинокая жизнь Давида поставила его перед элементарным выбором — оглупляющая скука или захватывающий путь самооткрытия, накопления собственных внутренних ресурсов, вызревания талантов, которые в большинстве из нас так и остаются нераскрытыми. Давид выбрал рост. Конечно же, бессознательно — он вовсе не готовил себя к величию намеренно. Во всяком случае, в годы своего становления до Гивы он не знал еще той силы, которую мы называем честолюбием. То, что некоторые приписывают генетической наследственности и влиянию обстоятельств, то, что другие неопределенно называют жаждой жизни, то, что мистики считают способностью к многознанию, заставило его отвергнуть ничтожное, бытовое, обыденное.