Чтение онлайн

– Капитального ремонта я не выдержу. Придется перебираться к Тане в Тавельцево.

Голос у мамы был сердитый, но сквозь этот основной тон пробивались нотки растерянности. Иван слышал их слишком отчетливо и ожидал, что она скажет дальше.

Но она говорила все то же – что не выдержит капитального ремонта в доме на Краснопрудной, но и жить в деревне не сможет, потому что она человек урбанизированный… О том, что было главным и о чем она – это Иван видел – думала постоянно, мама молчала. Ни слова. Ни намека. Почему, он не понимал.

– В общем, если ты мне не поможешь все сюда перевезти, то никто мне не поможет, – обреченным тоном произнесла мама.

Иван приехал в Тавельцево, чтобы увидеть Олю. Теперь она жила здесь и ездила каждый день в Москву, потому что занятия в Университете Тореза, бывшем инязе, где она преподавала французский язык, уже начались.

И вот он ждал Олю, сидя в большой общей комнате на первом этаже, и то и дело морщился от женской болтовни.

Как-то неожиданно вышло, что в Тавельцеве собрались чуть ли не все члены семьи, и эта дача, которая с первого взгляда показалась Ивану зачарованным царством – один только большой запущенный сад, спускающийся к реке, чего стоил! – теперь была наполнена оживленной трескотней.

Таня рассказывала, как они с Машей, французской сестрой, жили все лето на даче в Кань-сюр-Мер, маленьком городке на Лазурном Берегу, как ездили в соседний Сен-Поль-де-Ванс и сидели в той же харчевне «Золотой голубь», где когда-то сидели Шагал, Утрилло, Сутин, да и все художники Парижской школы, и их с Нелей и Машей отец, доктор Луговской, бывал здесь тоже, хотя художником и не был, но был хорошим знакомым папаши Руо, владельца харчевни, который художников как раз и привечал, и кормил в долг…

Тут же и мама начинала что-то рассказывать про художников. Не про Шагала с Утрилло, конечно, а про кого-то попроще, из своих приятелей.

А потом к разговору подключалась Нинка и спрашивала, позвонить ли ей тете Марии самой, чтобы напроситься к ней в гости, или это сделает Таня, а Таня тут же отвечала, что напрашиваться нет никакой необходимости, потому что Маша и сама приглашает приезжать всю свою московскую родню, и приглашает совершенно искренне…

Разговор жужжал, как множество веретен, и через полчаса присутствия при нем Иван почувствовал, что ему становится дурно. Ни о чем глупом вроде бы не говорили, но говорили вместе с тем так много и так подробно, что мудрено было не устать. Хотя ни Таня, ни мама, ни даже Нинка не устали от этой болтовни, похоже, ни капельки.

Когда Иван наконец услышал, что во двор въезжает Олина машина, то выскочил на улицу так, словно его месяц держали взаперти.

Оля приехала усталая, какая-то осунувшаяся и чем-то явно расстроенная.

– Тебя не пустили в Матросскую Тишину? – спросила Таня, усаживая Олю за оставленный для нее ужин.

– Не пустили. Да и не могли пустить. В первый раз это каким-то чудом получилось, что адвокат меня туда провел.

– Зачем в Матросскую Тишину? – Иван даже опешил. – Что тебе в тюрьме делать?

– Там не тюрьма, а следственный изолятор, – объяснила Оля.

Как будто это в данном случае не все равно! Впрочем, бросив быстрый взгляд на ее печальное лицо, расспрашивать подробнее Иван не стал.

Подробности ему рассказала Таня, когда Оля ушла спать.

– Она влюбилась, Ванька, – сказала Таня.

– Кто? – не понял он.

– Оля, кто же еще.

– Ничего себе!

Известие было в самом деле ошеломляющее. Только что Оля пережила расставание с мужем, только что – Иван своими глазами это видел – была погружена в такое отчаяние, что все боялись за ее здоровье, и отчаяние это было очень даже понятно… И вдруг оказывается, что она влюбилась!

– А Матросская Тишина при чем? – спросил Иван.

– Он сидит в Матросской Тишине. Тот человек, в которого она влюблена.

– Интересно! – Иван даже головой покрутил, словно пытаясь утрясти съехавшие на сторону мозги. – И каким же образом она с ним познакомилась, если он сидит в СИЗО?

– Он ветеринарный врач. Она один раз привозила к нему кошку. Он тогда еще в СИЗО не сидел, – объяснила Таня.

Тон у нее при этом был такой, словно все это самые обыкновенные вещи, но разъяснять их приходится слабоумному. Иван рассердился.

– Бурная жизнь у вас тут происходит! – хмыкнул он.

– А что ты злишься? – удивилась Таня.

– Это я – что? Да ты послушай, что говоришь! Оля влюбилась в какого-то уголовника, который вообще-то ветеринар, но при этом сидит в тюрьме, а видела она его перед этим один раз, когда он лечил кошку! Все как у людей!

– Ну, у людей у всех по-разному, – усмехнулась Таня. – Во-первых, этот Герман Тимофеевич никакой не уголовник, а глубоко интеллигентный человек и очень хороший врач. У него клиника в Малом Ржевском, и в этом, я думаю, все дело. Это теперь такой способ перераспределения собственности, через тюрьму. Во-вторых, он, надеюсь, скоро выйдет – во всяком случае, у него хороший адвокат, который старается этого добиться. И тогда у Оли будет возможность повидаться с ним второй раз и понять, что с ней происходит. А возвращаясь к тому, как у людей… Я вот, например, знаю одного человека, который понимает, что на Северном полюсе подо льдом происходит, а что у него самого с собственной женой происходит, понять не может.

– Понимаю я, что у меня с женой происходит. – Иван невольно улыбнулся Таниной язвительности. – Только сказать не могу. Как собака.

– Ну так и молчи, – совсем уж по-девчоночьи отрезала Таня. – И вообще, говорить, что в жизни так бывает, а эдак не бывает, могут только очень глупые люди. А поскольку ты вроде бы у нас человек неглупый, – заключила она, – то пойди к маме и выясни, когда она собирается переезжать ко мне в Тавельцево. И не приставай к ней с разговорами об отце. Пусть сама думает. В ее возрасте это не так легко, как тебе кажется.

– Что не так легко? – усмехнулся он. – Думать?

– Решиться изменить свою жизнь.

Таня набросила куртку и вышла на улицу. Когда она остановилась поговорить с племянником, то как раз и направлялась туда за мочеными яблоками; бочка с ними стояла в погребе, который был выкопан в саду.

Иван смотрел в окно, как она идет по дорожке между отцветшими розовыми кустами, держа в руках большую синюю миску. Невозможно было поверить, что ей уже исполнилось восемьдесят. Восемьдесят! Эта огромная, просто-таки зловещая цифра никак не соединялась с ее прямой спиной и легкой походкой. И вообще с нею не соединялась – не в спине и не в походке было тут дело.