Чтение онлайн

Чувство, испытывать которое я не имела никакого права – во всяком случае, по отношению к ним обоим.

– Наша вчерашняя поездочка не прошла даром, – сообщил Джеймсон. – Лично я развеялся и сумел по-новому взглянуть на ту головоломку. Спроси, к каким выводам я пришел, размышляя о наших средних именах.

– Это ни к чему, – заявила я. – Я тоже обо всем догадалась. Блэквуд. Уэстбрук. Давенпорт. Винчестер. Это не просто имена. Это названия местечек, во всяком случае, первые два. Лес Блэквуд. Ручей Уэстбрук, – проговорила я, стараясь сосредоточиться на загадке, а не на мыслях о том, что комната освещена только ночником, а мы стоим чересчур близко друг к другу. – Насчет остальных двух не уверена, но…

– Но… – Джеймсон улыбнулся, обнажив белые зубы. – Со временем ты во всем разберешься. – Он приблизился к моему уху и прошептал: – Мы разберемся, Наследница.

Нет никакого «мы». О чем вообще речь. Я для тебя – просто инструмент, не более того. Я всерьез в это верила. Верила, но вдруг поймала себя на том, что говорю:

– Не хочешь прогуляться?

Нам предстояла необычная прогулка, и мы оба понимали это.

– Блэквуд огромен. Чтобы что-нибудь там найти, надо четко понимать, что мы вообще ищем, – сказал Джеймсон, подладив свой неспешный и мерный шаг к моему. – С ручьем все проще. Он течет практически через все угодья, но, зная моего деда, готов предположить, что искать надо не в воде. А на мосту – или под ним.

– Что за мост? – спросила я. Краем глаза я уловила какое-то движение. Орен. Он в тени, но неотступно следовал за нами.

– Мост, на котором мой дед сделал предложение бабушке. Находится он неподалеку от Вэйбек-Коттеджа. Когда-то давным-давно это был единственный дом моего дедушки. Но по мере того, как его империя разрасталась, он скупал соседние угодья. И построил Дом Хоторнов. Но про Вэйбек-Коттедж не забывал никогда и содержал его в чистоте и порядке.

– Теперь там живут Лафлины, – проговорила я, вспоминая домик на карте, – Эмили была их внучкой… – мне вдруг стало совестно, что я упомянула ее имя, и все же я внимательно проследила за реакцией Джеймсона. Ты ее любил? Как она погибла? Почему Тея винит в этом твою семью?

Рот Джеймсона перекосился.

– Ксандр упомянул, что ты немного пообщалась с Ребеккой, – наконец проговорил он.

– В школе с ней больше никто не разговаривает, – тихо заметила я.

– Поправка, – возразил Джеймсон. – Это она там ни с кем не разговаривает. Вот уже не первый месяц. – Он немного помолчал. Несколько мгновений слышно было только наши шаги – и ничего больше. – Ребекка всегда была скромницей. Исполнительной и ответственной. Именно от нее родители всегда ждали обдуманных решений.

– Но не от Эмили, – подметила я, чтобы заполнить паузу.

– Эмили… – Когда Джеймсон произнес это имя, что-то в его тоне переменилось. – Эмили больше всего на свете любила веселиться. У нее были проблемы с сердцем – врожденное заболевание. И родители всегда и от всего ее защищали – пожалуй, даже слишком усердно. Когда ей было тринадцать, ей сделали операцию, и после этого она хотела одного – жить.

Не выживать. Не держаться на плаву. А жить. Мне вспомнился ее смех на фотографии – это свободное, беспечное, немного лукавое выражение лица, точно она уже тогда знала, что спустя время мы все будем смотреть на этот снимок. На нее.

А потом на память пришло описание, которое Скай дала Джеймсону: человек, который «вечно чего-нибудь жаждет».

– А с ней ты на машине тоже катался? – спросила я. Если бы эти слова можно было забрать обратно, я бы это сделала, но вопрос, увы, прозвучал – и повис между нами.

– Чего мы с Эмили только не делали, – ответил Джеймсон таким голосом, точно каждое слово давалось ему с невообразимым трудом. – Мы с ней были точно один человек, – сказал он, а потом поправился: – Точнее, мне так казалось.

Я подумала о характеристике, которую брату дал Грэйсон: «Большой охотник до чувств. Боль. Страх. Радость. Не важно». Интересно, что из этого он испытывал рядом с Эмили?

– А что с ней случилось? – спросила я. Поиск в Интернете ответов не принес. Но по рассказу Теи сложилось такое впечатление, что Хоторны замешаны в случившемся, что Эмили погибла из-за того, что часто бывала в их Доме. – Где она жила? В Вэйбек-Коттедже?

Джеймсон пропустил мой второй вопрос мимо ушей и ответил лишь на первый:

– С ней случился Грэйсон.

Стоило мне лишь раз произнести имя Эмили в присутствии Грэйсона, и сразу стало понятно, как важна она была для него. При этом Джеймсон выставил все так, будто это именно он с ней встречался. Чего мы с Эмили только не делали.

– Что это значит – «случился Грэйсон»? – спросила я. И обернулась. Орена видно не было.

– Давай сыграем в игру, – мрачно предложил Джеймсон. Мы пошли в гору, и он заметно прибавил шаг. – Я тебе расскажу три факта о себе: один правдивый и два ложных, а ты попробуешь угадать, где какой.

– А разве обычно делают не наоборот: два правдивых факта и всего одна ложь? – уточнила я. Может, я и пропустила чересчур много вечеринок в своей жизни, но не с луны же свалилась, в конце концов.

– Велика радость – играть по чужим правилам, – парировал Джеймсон. Он посмотрел на меня как человек, ожидающий понимания.

Понимания. От меня.

– Факт первый, – начал он. – Я знал содержание дедушкиного завещания задолго до того, как ты у нас объявилась. Факт второй: это я подослал Грэйсона, чтобы он тебя поторопил.

Мы добрались до вершины холма, и я увидела вдалеке дом – Вэйбек-Коттедж. И мост, отделявший нас от него.

– Факт третий, – объявил Джеймсон и на мгновение замер, будто статуя. – Эмили Лафлин погибла на моих глазах.

Играть в игру Джеймсона я не стала – угадывать, какой из названных им фактов правдив. Но предательский ком, вставший у него в горле, когда он произносил последние слова, говорил сам за себя.

Эмили Лафлин погибла на моих глазах.