Чтение онлайн

Не знаю, почему меня так сильно торкнуло, почему рванул в универ на пятой сверхзвуковой. Будем считать, судьба вела.

Но внутри было совершенно четкое ощущение, что мне туда надо.

Что пора, наконец, заканчивать с этим бредом и сделать то, что и должен был сделать с самого начала. Как истинный, чистой крови, Симонов.

Забрать свое.

— Птичка… — шепот Савы, прерывистый, горячий, удивительным образом попадает в такт жестким сильным движениям во мне, от которых трясется старый стол в тренерской. Трясется и о стену колотится. — Скучал… Дурак… Прости… Хочу…

Я слов не разбираю, цепляясь за эту проклятую реальность с упорством тонущего человека.

Он понимает, этот человек, что не спасется. Но все равно пытается. Не тратит силы на крик, на лишние телодвижения. Просто держится за тонкую ветку, хоть что-то реальное внутри себя — единственное, что пока еще на плаву помогает быть. И дышит. Дышит, дышит, дышит. Понимая, что, возможно, это — последние секунды жизни.

Внутри все замирает в четком понимании окончательности. Финала.

И страшно так! Жутко.

И все равно невозможно остановиться.

Как остановить стихию, тебя порабощающую?

Эта стихия — в тебе. И держит, так сильно и огненно, что поневоле плавит до состояния потери формы.

Я — не человек в руках Савы.

Я — нечто аморфное, подчиненное, и так сильно кайфующее от этого подчинения, что даже не верится, что так бывает… Так бывает, вообще?

Именно так?

Он же…

Он же обманщик. И он не изменился. Предатель. В этом тоже не изменился. У него вообще ничего в жизни не поменялось!!!

Это у меня жизни нет.

А у него… Все кипит! И ключом бьет!

Зачем ему еще и я? Зачем?

Я — слабая, не могу противостоять. Был бы совестливым, правильным — не воспользовался бы.

Но Симонов — это не про совесть и правильность, я уже успела понять.

Он ни на секунду не задумался.

Схватил, разгоряченный дракой, бешеный, яростный, сжал так, что дыхание перебило…

Взял, не помедлив ни мгновение.

А я радостно подчинилась.

Все мои убеждения, все мое яростное сопротивление и воинственный настрой — мгновенно в бездну улетели, стоило ему прикоснуться.

Именно это больше всего мучает, сводит с ума.

И, наложившись на чистый животный кайф от секса с этим подонком, придает происходящему двойственный, острый, пикантный оттенок безумия.

— Не отпущу… — бормочет он, зло вколачиваясь в меня, горячий такой, большой! Напор — бешеный! Подается вместе со мной вперед, укладывает полностью на столешницу, широкую, места хватает, чтоб даже упереться ладонями в стену. И так получается еще плотнее наше соединение, еще чувствительней.

Вскрикиваю от того, что чрезмерно все, остро! И Сава тормозит на секунду. Глаза его — жесткие, опасные, охватывают всю картину целиком: меня, лежащую на столешнице, с ладонями, жалко и бессильно упертыми над головой в стену. И зрачки, и без того расширенные, полностью топят радужку. Ничего в лице человеческого не остается у него!

Зверь. Хищник, поймавший свою добычу. Он меня растерзает тут!

Я понимаю опасность, чувствую ее всей кожей, и в то же время не могу перестать смотреть на него: разгоряченного, в разодранной футболке, перемазанной чужой кровью, с безумным взглядом. Навсегда в моей памяти это останется.

Фотовспышками. Огнем под кожей.

Вены мне дотла сожгло, жидкий огонь по ним льется теперь!

Сава быстро стягивает через голову остатки футболки, ослепляя меня такой знакомой и все равно невероятно откровенной картиной. Мне во сне это все снилось.

Наверно, потому по утрам в слезах просыпалась…

Из-за этого гада.

Из-за того, что такое сделал со мной!

И плевать ведь ему, плевать!

Смотрит, дышит жарко, глаза — словно под гипнозом.

Гладит по груди, нежно так… Обманчиво.

А затем грубо дергает спортивный лиф, разрывая его без жалости. Мне больно. Наверно. Не знаю. Опять просто вспышкой — горячо! Остро! О-о-о…

Жесткие пальцы на голой груди. Сжимают. По-хозяйски очень.

— Я сейчас тебя тут потрахаю еще, Птичка, а потом в душ пойдем, хорошо?

Это вопрос? Или что?

В следующее мгновение понимаю, что не вопрос.

Программа действий.

Мои ступни, легко закинутые на гладкие татуированные плечи, упираются прямо в разлетающиеся ключицы и смотрятся на редкость беззащитно.

А внизу все горит. Мокро там и огненно!

Сава легко придерживает, заботливо даже, чтоб не билась макушкой о стену, и эта забота — дикий контраст с тем, что он делает со мной. Как двигается. Как берет.

Когда он объявил план действий, у меня были вопросы…

А сейчас — ни-че-го!

Пустая, как колокол, голова.

И только мешанина в ней из эмоций и страхов моих, переплетающихся во что-то настолько странное и чудовищно горячее, что я сама не понимаю, когда все это выкристаллизовывается в… Взрыв.

Он настолько сильный, что я выгибаюсь, упираясь одновременно руками в стену у головы, а ногами — в растатуированные плечи Симонова. И кричу. Наверно, кричу. Не знаю.

Гул огня в венах заглушает полностью все внешние раздражители.

Зажмуриваюсь, ловя сладкие черные круги перед глазами.

И прихожу в себя уже в душе.

Тренерском, конечно же.

Симонов подходит к вопросу осквернения преподавательского пространства основательно.

А я…

Мне пофиг.

На меня льется теплая вода, колени мягкие, голова пустая.

И, когда Симонов, не пытаясь больше объяснить программу дальнейших своих действий, просто молча поднимает меня и медленно сажает на себя, длинно, не торопясь, до основания, я только всхлипываю и обнимаю его.

В кабинке дурманно пахнет нами.