Игра в гестапо
Шрифт:
Только вот с чего бы начать? Никакой инструкции для террориста здесь, по всей видимости, не предусмотрено.
«Большое упущение», – задумчиво сказал про себя Дмитрий Олегович.
Наиболее длинной деталью в ящике определенно был ствол. Сам по себе он уже был похож на обглоданный скелет винтовки, и его теперь следовало как-то дорастить до нужной полноты всеми остальными металлическими штуковинами.
Курок был на месте, рукоятка и приклад были заранее прикреплены к стволу. Есть печка, от которой можно танцевать.
Перво-наперво Курочкин решил разобраться с патронами, чтобы те не болтались где попало. Патроны хранятся в патроннике – это Дмитрий Олегович еще помнил. Пружина сопротивлялась, однако Курочкин был настойчив и пристроил оба патрона на место практически без потерь. Так, немножко прищемил указательный палец.
Удачное начало окрылило Дмитрия Олеговича. Если и дальше все пойдет в таком же темпе, то у него даже останется минут пять свободного времени: перевести дыхание и подумать о своем будущем…
– …А вот и знаменитый Крис Твентино! – жизнерадостно захрипел с телеэкрана комментатор, продираясь сквозь однообразный шум толпы. – Выдающийся мастер черного гротеска… скандальная популярность которого…
Курочкин невольно отвлекся от железок. У знаменитого Криса было узкое лисье лицо с невероятно хитрыми живыми глазами. Фанатов вокруг него было значительно меньше, чем вокруг блондинки Тани, зато суеты примерно столько же. Основную суету создавал сам Твентино, вертевшийся в разные стороны на манер флюгера. Поклонники вертелись вслед за ним, задевали друг друга орбитами и локтями, чертыхались, едва не падали, а очень довольный всей этой суматохой мистер Крис хлопал в ладоши и что-то быстро-быстро выкрикивал по-английски. Сиплый комментатор и не пытался угнаться за голливудским маэстро, переводя из каждой его фразы по одному-два слова. Из-за этого даже общий смысл речи американского режиссера угадать было мудрено.
– …и джентльмены! И господь бог!… – надсаживал горло закадровый переводчик. – Новая волна… укус бешеной собаки… сбор макулатуры… старина Ковригес… камень угробил сценарий… Господь бог…
Так ничего и не поняв в выступлении маэстро из Голливуда, Дмитрий Олегович пожал плечами и вернулся к своему снайперскому конструктору. Книжный опыт террориста Карлоса Кугеля в данном случае ничем не мог помочь Курочкину: в книжке «Мишень» писателя Черника все манипуляции главного героя с оружием ограничивались всего тремя словами – разобрал, вычистил и собрал. Писателю Чернику, как видно, было лень вдаваться в детали. Проще говоря, создатель «Мишени» халтурил, где только мог.
Курочкин слабо представлял себе общий вид современного снайперского оружия и потому решил пользоваться надежным методом проб и ошибок. Круглое катать, плоское таскать, а то, что с резьбой, – навинчивать. Оптический прицел и глушитель Дмитрию Олеговичу довольно быстро удалось навернуть туда, куда нужно, но вот с более мелкими деталями вышла заминка. Кое-как ему удалось вложить металлическую загогулину в стальной кожух и даже сообразить, что одна из этих двух деталей – затвор. Оставалось лишь поместить обе детали в соответствующее гнездо. Курочкин дважды облился потом, пока не нашел в винтовке более-менее подходящее место для двух оприходованных загогулин. Во время поисков пальцы стали черными и жирными от смазки, которая присутствовала здесь в самых неожиданных местах; главным образом в тех, что Дмитрий Олегович обследовал. При этом хотя бы вымыть руки от смазки Курочкину теперь было негде: в кухне был заперт бессознательный толстый гоблин, в ванной томился его долговязый собрат. Идею прополоскать пальцы в сливном бачке Дмитрий Олегович поспешно отверг как унижающую его достоинство снайпера-профессионала. Так что единственный носовой платок безвозвратно почернел и замаслился задолго до окончания сборки. Столь грязных платков у Димы Курочкина не было даже в далеком детстве…
– …Детство – прекрасная пора, – как всегда, вовремя подал голос хрипатый телекомментатор. – В эти времена мальчишки и девчонки… и также их родители… точнее, будущие их родители… я хотел сказать: дети, которые в будущем будут их родителями…
На телеэкране кружился в толпе вертлявый оболтус в шортиках лет двадцати от роду – рыжий, зубастый, рот до ушей, каждая конопатина величиной с полтинник. Толпу вокруг него составляли оболтусы раза в два моложе, которые радостно визжали, кривлялись и подпрыгивали. Курочкину почудилось, будто детишки выкрикивают что-то вроде «Один!», «Совсем один!!»
– …Дети, которые еще не знают, что в будущем… будут детскими родителями… – пытался выкрутиться из словесной ловушки заэкранный голос. – В общем, проблемы детской эмансипации… в образе Кита Маколея… вернее, Кит Маколей в образе проблемы… эй, мальчик, мальчик, осторожнее, черт тебя возьми!… Есть здесь его родители?…
Кадр подпрыгнул. Прямо в экран впечатались сначала маленькая пятерня, а следом за ней – наидовольнейшая детская физиономия.
– Один! Один!! – в полном восторге пропела физиономия. – Все улетели, а он один!…
Кадр снова тряхнуло, и на экране опять возник двадцатилетний конопатый оболтус. Курочкин догадался, что это и есть тот самый Маколей, однажды сыгравший роль донельзя самостоятельного пацана. Теперь он уже и сам мог стать счастливым отцом, но по-прежнему не расставался с ролью младшего школьника. Только очень рослого.
– …Юные зрители всего мира, как и прежде… – хрипло донеслось с экрана. – Верность полюбившемуся образу…
Сверкая конопатинами, Кит Маколей что-то засюсюкал по-английски. Хочешь не хочешь, а надо было отрабатывать свою позавчерашнюю роль, раз за это еще платят деньги.
«И не мал золотник, но дорог», – вздохнув, подумал Курочкин и заставил себя вернуться к недособранной винтовке. Время уже поджимало.
Самыми загадочными элементами будущего оружия оставались две пружины: одна большая, надетая на металлический штырь, а другая – тоненькая, лежащая в гнезде отдельно. Поразмышляв, Дмитрий Олегович нацепил последнюю из пружинок на особый тоненький стерженек, уже заранее приделанный к винтовочному скелету. Непонятно для чего, но как будто при деле. Под рукой даже оказалось странное приспособление, похожее на удлиненную гайку, которое неплохо наворачивалось на все тот же стерженек. Теперь означенная пружинка, при всем ее желании, не смогла бы соскочить с места. Или, быть может, она как раз и должна соскакивать? «Тут не только черт, тут сам знаменитый Калашников ногу сломит, – досадливо пробурчал про себя Курочкин. – Или кто там вообще изобрел винтовку?» На языке вертелось почему-то только слово «манлихер» – не то фамилия, не то русско-немецкое ругательство.
– Ладно, – сказал Курочкин вслух, обращаясь скорее в пустоту, чем к телевизору. – Сойдет и так. Не стрелять же мне, в конце концов! А снаружи не видно…
Этими словами Дмитрий Олегович просто успокаивал сам себя. Вообще-то он все привык делать добросовестно. Даже то, что делать вовсе не умел.
Телевизор отозвался на последнюю реплику Курочкина взрывом громких аплодисментов. Дмитрий Олегович поднял глаза на экран и оторопел. Первым его желанием было перевернуть телеприемник, чтобы тот показывал правильно. Лишь через мгновение он догадался: техника не виновата. А еще через мгновение до Курочкина дошло, КТО этот шутник, стоящий на голове. Ну, разумеется, кинокомик Стив… как там его? Стив Махони. О его привычке разгуливать на руках, помнится, говорили наодеколоненный с серебристым хеком. Этот Махони еще обожает кушать вниз головой, словно космонавт.