Чтение онлайн

* * *

Все молчали, ожидая, что скажет чёрный герцог. Но тот стоял, облачённый в доспехи на блестящем золотыми огнями балконе плечом к плечу с обер-офицером Корфом, и оба напоминали суровые римские изваяния. Наконец в полной тишине он произнёс:

— Игра, что вершится на наших глазах, не схожа ни с одной из тех, что наблюдали мы веками ранее. Оттого и неясен до сей поры исход её. Оба соперника достойно прошли испытания, хоть и было им это непросто. Бедный юноша! — он посмотрел на Антона Силуановича, но без тени жалости. — Вы совсем неспособны продолжать Игру! Ну что же, что же… раз так, одному из участников я готов сей же час дать то, ради чего он и согласился участвовать!

Балкон под звуки фанфар стал, поскрипывая, медленно опускаться, вспыхнули огни. Антон Силуанович, держась за раненое плечо, попытался опереться на столик, чтобы попробовать встать, но не удалось. Кровь липла, хлюпала, сочась меж тонких дрожащих пальцев.

Гвилум всё также восторженно стоял подле лихоозёрского барина. Когда балкон опустился, издав похожий на рычание звук, вспышка высветила лежащего в цветках и зелёных венках крота. Как он переместился сюда, было не понять. Хотя, быть может, никто и ничто и не менялось, а все перемещения были лишь обманом Игры? По бокам от серой туши стояли Пантелей и Джофранка.

У балкона распахнулсь дверца, герцог и обер-офицер не то сошли, не то выплыли из него, и направились к возвышающейся громадине мёртвого крота.

— Что же стоит назвать наибольшим злом из того, что хранят недра мира этого? — задался вопросом герцог. Хотя его слова не были обращены к кому-то, но у каждого было ощущение, что хозяин Игры говорит именно с ним. Герцог вещал издалека, но речь звучала так, словно произносилась на ухо. Особенно остро это чувствовал Еремей Силуанович, сделавшийся похожим на хмурую тёмную гору.

Лишь только заговорил чёрный герцог, как вновь все высокие пределы шахты озарились бесчисленными светлячками. Зрители всех эпох тоже внимали каждому слову:

— Наибольшее зло приносит то, чего менее всего есть в природе земли! Ведь будь на земле больше жёлтого металла, чем отпущено, и не вызывало бы оно тогда столько распрей, горя, помрачения сердец, дрожания рук и вспышек гнева! — герцог вознёс ладони. — Сколько войн, набегов, пожарищ вспыхнуло за бесславную историю рода человеческого, а причиной им — манящий блеск сего металла! Что ж в нём такого, что сводит он с ума? Окажись с ним в пустыне — не согреет, не даст пищу и кров его блеск! Но почему же никто на долгой памяти моей даже из самых светлых умов и чистых сердец не выдержал чар его! Все пали от соблазна обладать им! И шли ради него на такое, что дрогнет даже последнее ороговевшее сердце! Сколько же вас! — он обратил взгляд вверх, к огонькам. — Сколько вы положили несчастных и неповинных жизней, чтобы есть с золота, спать на нём, носить золотые шлема, сабли и доспехи!

Обер-офицер Корф, что наравне со всеми внимал каждому слову, аккуратным, неспешным движением извлёк саблю, и та сверкнула золотой россыпью огней. Подойдя к Джофранке, он опустился на колено и протянул ей на вытянутых руках сверкающее оружие. Та поклонилась, приняла с благоговением, и, держа саблю перед собой, устремила чёрные глаза на герцога.

Тот продолжал:

— Имеет цену в мире подлунном не то, что приносит пользу и спасение людям, а то, чего мало! Ценность злату придали люди. Будь его столько же, как камней иль песка, и не сделаться ему орудием зла! Сколько отчаянных голов сложено за две сотни лет здесь, в этой глубокой пустой шахте, сколько запуталось, потеряло пути и сгинуло в бескрайних катакомбах в поисках моих драгоценностей! Но никто так и не узнал, где же они!

«Где же они? Где же они?»

Слова подхватили крылья нарастающего эха, их понесли ветры, повторяли тонкими голосками летучие мыши. А герцог, выбивая искры из-под ног, подошёл к Джофранке, и принял блестящую саблю.

— Никому не удалось отыскать здесь золота, никому! А почему? Пришло время открыть тайну! Итак, Кродо, что же в чреве твоём?! — он взмахнул, и лезвие, оставив за собой пронзительный фиолетовый след в воздухе, вспороло брюхо Кродо. Тот на миг ожил, и, задрав острую, с тонкими и длинными усами морду, крикнул, оскалив острые зубы, но тут же обмяк. Чрево распласталось, землистая шкурка с двух сторон свернулась, будто красный рулон, но вместо тяжёлых плюхающих внутренностей, длинных обмякших кишок полился со звоном поток монет. Они устремились мощной струёй, летели, подскакивая на рёбрах и кружились, словно в вальсе, а на конце пути ложились блестящим ровным ковром у ног Джофранки.

— Кому-то одному будет дано унести моё золото! Одному!

Чёрный герцог обернулся, потому что никто не посмел вставить и слова, все завороженно смотрели, как течёт, и никак не может остановиться струя монет, а вспоротое увесистое брюхо крота хотя и уменьшалось, но очень медленно.

— Только один станет законным владельцем моих сокровищ… слышит ли меня сейчас Еремей Солнцев-Засекин? — герцог взглянул из-под шляпы оранжевыми ободками горящих глаз, а доспехи холодно блеснули цветом тёмного металла.

Всё также сжимая саблю, хозяин Игры зашагал, выбивая искры, к лихоозёрскому барину.

— Всё, о чём только можно мечтать, грезить — можно купить за эти монеты! Я бы мог одарить и слитками золота, но зачем же мне обременять ненужными хлопотами? Ведь с золотом в сей скорый век теперь — куда? А здесь! — он указал рукой. — Настоящие, царской чеканки, монеты!

Герцог поднёс пальцы ко рту и поцеловал их.

— Могу сказать точно — никто не обладает не только в России, но и во всём мире таким богатством! Вот сколько золота хранил во чвере своём мой верный слуга Кродо, недаром прозванный золотым землишником! А вы, Антон Силуанович, — герцог полуобернулся к молодому барину, который, корчаясь, вновь безуспешно пытался встать. — Вы столько часов завороженно смотрели на картину в запустелой усадьбе своей! И многое поняли, узрели внутренним духовным взором своим, но не достигли главного! Богатство несметные, золото, что оставил я здесь, всё время были в чреве моего привратника!

Он помолчал, положив руку в перчатке на подбородок:

— Глупый молодой охотник, что дерзнул идти по следу моему, а ныне возлежит, чувств лишённый, под тяжким деревом у входа в сию шахту, не ведает даже, что, убив моего несчастного Кродо, он запустил тем самым часовой механизм нашей Игры!

Джофранка широко улыбнулась.

— Прямо сейчас должен решиться исход Игры, и мы узнаем имя её победителя! — и чёрный герцог вручил Еремею Силуановичу саблю. Корф скрестил пальцы в белых перчатках на груди, смотрел бледным безжизненным лицом на лихоозёрского барина. Гвилум сгорбился окончательно, будто уж больше и не мог распрямиться, и мотал головой, словно пытаясь молчаливо поддакнуть своему господину. Пантелей, хотя вновь обернулся старым слугой, лизал ладонь и поглаживал влажные слипшиеся седые бакенбарды.

— Прими сие грозное оружие, о возможный, самый вероятный победитель Игры! Испытания пройдены достойно, и дело осталось за малым, — громко произнёс герцог, так, что его голос наполнил всю шахту. — Нужно совершить последнее деяние, и золото — до последней монеты, будет вашим! Оно сей же час, как только захочу я того, до последней монеты переместится и наполнит до самого потолка дорогую сердцу вашему пыточную камеру! Лишь отворите вы дома свою потаённую дверь, как ноги утонут тут же по колени в ярком блеске и великолепии сих кружочков! Быть золоту у вас! Быть!