Чтение онлайн

Мужчина рядом вот уже два раза смачно сплюнул что-то. Женщина неподалёку всё не могла прекратить кашлять. Во мне родилось подозрение: а не сговорились ли все и не хотят ли они досадить мне?

Наконец колесница подъехала, и начался ажиотаж. Много людей вышло, много и вошло. Все пихались, издавали самые разные звуки, не без тени агрессии. Я чувствовала, что нужно поддаться общему настроению и рассердиться, но почему-то мысль о том, что все спешили с работы домой, меня успокоила, будто я радовалась в душе вместе со всеми, представляла их тёплый ужин и всё такое прочее, но ведь на деле я понимала: мало кто торопился домой, и уж тем более у единиц хоть что-то лежало в холодильнике.

Я удручённо махнула головой – не важно, главное, я еду в кино – вот чему будет посвящён сегодняшний вечер. Двадцать девятое число – я в автобусе, скоро окажусь на месте и окунусь в мир андеграунда.

В автобусе нас было чрезвычайно много. Но моё внимание остановилось всего лишь на одном из сотни.

Мужчина, с виду лет семидесяти, сидел, сгорбившись в три погибели, в конце салона. Маленький ростом – в сиденье он казался почти игрушечным. Кто знает – может, внутри него существовал моторчик, который и давал ему жизнь… Только кто же его заводил, интересно знать!

На нём висели три вещи: пальто, шарф и штаны.

Пальто старое, светло-синее, успевшее стать грязно-синим, с длинным подолом, на конце которого торчали нити грубой ткани, очевидно, плохо греющей своего обладателя. Оно было раскрыто.

Грудь прикрывал широкий, такой же грязный шарф, просто накинутый на шею – и ничего более.

Штаны казались велики: и слишком широкие, и слишком длинные.

Вместо зимней обуви на ногах были обмотаны чёрные портянки. Наверное, такие носили в войну.

Череп мужчины был маленьким: с него зачем-то свисали, точно сосульки, несколько прядей редких волос. Борода была. И глаза были. В цвет пальто и снега.

Вот он сидел, сгорбившись. И каждые две минуты он был близок к тому, чтобы упасть. Я видела, как разморило старичка от окутавшего его тепла и света, исходящего из потолка салона. Для него это всё походило на солнце. Он щурился и грелся, и медленно таял.

Казалось, весь салон ждал, когда же он наконец превратится в жижу, но каждый раз старичок открывал глаза, медленно поправлял пальто, наверное, приходил в себя.

Я впервые видела, как человек на моих глазах таял, и это не могло не поражать своей силой.

Вдруг старичок достал из внутреннего кармана верхней одежды маленькую книжку. Он был крошечным и читал крошечные книжки. Это был сборник стихов. Я чувствовала, как старушки, сидящие напротив, напряглись: о, они силились прочитать заголовок, и им никак не удавалось. Я оказалась ближе всех.

То был Барнс. Ну вот так. Не Байрон или Бальмонт, не кто иной.

– Вкладыш! Вкладыш сейчас упадёт! – вскрикнула одна бабуля рядом со мной.

Старичок встрепенулся и еле улыбнулся. Мне показалось, в этой слабой гримасе промелькнуло нечто похожее на хитрость. О, старик плутовал в молодости – это же очевидно!

Я тоже улыбнулась. Всё же живой человек передо мной сидел, а не игрушка и не лёд, который постепенно таял, и хорошо-то как!

Если бы мне не предстояло выходить на следующей остановке, я бы вышла с дедом и накормила бы его до отвалу в столовой за углом. Но мне нужно было выходить, а он не торопился, и старушки явно не хотели его отпускать – там родился свой мир, пусть и на следующих минут пятнадцать, не больше…

Двери открылись – хлынул поток холодного, – да нет – морозного воздуха.

Танцевала метель, и я не могла рассмотреть людей на остановке, я никого не могла рассмотреть, потому просто решила идти по тому пути, который вёл к модному пространству с кинотеатром.

По прямой минут пять – и я на месте.

А из головы не выходил старичок и его Барнс. Ведь не читал он книгу и непонятно зачем вообще её взял, он много врал…

Не знаю, как звали другого человека.

Но перед тем как он показался мне так же настойкой на травах, я знала его минут двадцать.

Поднялась, прошла коридор, открыла высокую тяжёлую деревянную дверь. На меня хлынули винные пары, точно ждали наконец, когда кто-нибудь выпустит их отсюда, им самим было стыдно.

Меня обдало не Испанией или Австрией, а, скорее, размытой Ленинградской областью. Хмель не ударил в голову, но ощущения были не из приятных. Вот уже пару недель как я не брала в руки бокала, не хотелось.

Лекция вовсю шла. Огромный зал с белыми кариатидами был поделён на две части: в первой царила пустота и пары, а во второй висела огромная сенсорная доска, перед которой расположились на трёх рядах пять человек. Надо же! Все смотрели фильм. Старый, американский. Мне захотелось сесть впереди на диван, украшенный для мягкости не внушающей доверия меховой накидкой, такой рваной, но пахнущей приятно.

Первые секунды вы всегда пытаетесь привыкнуть к тому настроению, что уже успело создаться без вашего участия не так давно. Мне хотелось поскорее окунуться в фильм.

Проблемы с субтитрами: не входят в экран и части вообще нет. Заминка. Лектор просит прощения, нервничает, бежит к компьютеру. Ничего не получается. Я обернулась посмотреть, как она выглядит: малышка с короткой кудрявой стрижкой. Так скромно одета, голос тихий, но, говорит, сейчас всё решит, а вы пока пейте.

Куда уж ещё пить! Мы задохнёмся. Я бросила взгляд вправо: окно закрыли плотной шторой из тёмно-фиолетового бархата. Мне не было видно Петербурга, и только что переживаемая мною свежесть рассеялась там, на Невском. Теперь я страдала от удушья и думала, как не потерять сознание, не впасть в панику.

– Ничего что субтитры идут? Мы можем включить перевод! – сказала молодая лектор.

Все разом повернулись в одну сторону – там сидела пожилая дама в головном уборе, она и не подозревала, что сейчас все глаза устремлены к ней. Наконец поняла и решила не подавать знака, просто продолжать так сидеть. Молчание, как будто это была психиатрическая больница.

– Не нужно, пусть будет так! – не удержалась я.

Фильм пошёл вновь. Я попала на самое начало. Главный герой не в себе. Он умственно отсталый. Никто его не понимает. Так дожил до пятидесяти, а всё как ребёнок, беззащитный такой, ему страшно.