Чтение онлайн

— А знаешь ты, зачем идём? — опять обратился Демид к парню.

Тот кивнул и, встав, показал пальцем на кучки серого пепла в отдалении.

— Верно, и не боишься?

Олег помотал головой, молитвенно сложил руки и показал глазами вверх.

— Ну, добро.

Вскоре вся компания снялась с лагеря. Хорошо путешествовать утром — свежо, не жарко, и сил ещё полно, и нет ещё утомления. В такую пору и муж средних лет, и старик, все равно чувствуют себя молодыми.

Шли не спеша, но Николай постепенно, с каждой верстой, ковылял всё медленнее. Нога в месте укуса отдавалась болью при каждом шаге. Так бы и вовсе пришлось носилки готовить, кабы не послышались сзади конский топот да весёлая песенка:

Пошла млада за водой,

Коромысел золотой.

Эй-эй люли, люли,

Коромысел золотой.

А за младой день-деньской

Ходит парень веселой.

Эй-эй люли, люли,

Ходит парень веселой.

У неё чистой водицы

Просит из ручек напиться.

Эй-эй люли, люли,

Просит из ручек напиться.

Млада его напоила

И любовью одарила.

Эй-эй люли, люли,

И любовью одарила.

Говорит: «Приходи сватать,

Будем мы с тобой женаты».

Эй-эй люли, люли,

Будем мы с тобой женаты.

Ночью парень согласился,

А поутру открестился.

Эй-эй люли, люли,

А поутру открестился.

Путников догонял мужик на телеге, запряженной худой, почтенной годами лошадёнкой.

— Здравствуй на все четыре ветра, добрый человек! — обратился Фёдор к мужику и снял шляпу.

— И вам, служивые, поздорову! — смял свою шапку возница.

— Будь добр, довези нашего товарища до Сухой Берёзовки, а то вишь, упал в дороге, нога и распухла.

— Не по пути мне Берёзовка-то, на день крюк выйдет, — с сомнением произнёс тот. — Разве токмо за-ради деньги — повезу.

— Сколько ж возьмёшь за прогон?

— По рубчику с седока, и помчим с песнями!

— Окстись, православный, за десяток вёрст четыре рубля?!

— Ну, воля ваша.

— Мы и сами добре поём, — подошёл Демид, положив руку на рукоять тесака, — и управиться с лошадью можем. Сами.

— Ежели без песен, тогда по гривеннику с души.

— По рукам, — решил Николай.

— Тады деньги наперёд.

Спутники помогли раненому забраться в телегу и расселись сами.

— Э, э? А деньги-то?!

— Будет тебе, будет. Погоняй.

Тронулись, возница ещё какое-то время ворчал, но Николай отсчитал ему положенное, и тот сразу повеселел.

— Вот это дело, вот за это — благодарствуйте.

— Как тебя звать?

— Евсеем нарекли.

— Откуда ты родом?

— Мы-то? Мы-то с Перепашного.

— А в Сухой Берёзовке бывал?

— Бывал, как не бывать, у меня там кума живёт.

— Что ж ты к куме заехать зажилил? — влез Демид.

— Вовсе я не зажилил, но ведь если на дороге деньгу заприметил, то мимо-то не пройдёшь. На подати пойдёт, али вот хоть бы кобыле моей уздечку новую справлю. Нужно? Нужно. Подковать её, родимую, нужно? Нужно. Подкормить её, сердешную, нужно? Нужно. Так вот и выходит, что не я жадный, а житьё-бытье такое.

— Твоя правда. А про Сухую Берёзовку что можешь рассказать? — вернул Николай разговор на нужную тему.

— А что рассказывать? Казённое сельцо, живут там люди — не тужат. Разве что совсем мужиками деревенька обнищала, позабирали всех в солдаты.

— Ну-ну-ну и что же? — опять влез Демид. — Как бабы без мужиков-то?

— Известно как — томятся.

— Ой, верно, сплю я. Слыхал, Федька, а?! Томятся! — широко улыбнулся Демид и толкнул соседа локтем в бок.

— Да вы не больно-то радуйтесь, служивых они не привечают.

— Отчего ж?

— Да, видно, из-за рекрутских наборов, — догадался Фёдор.

— Верно.

— Ништо, уговоримся, — сказал Демид, и мечтательная улыбка надолго поселилась на его лице.

— Не было ли в селе какого лиха? Мор или пожар? — снова начал расспрашивать Николай.

— Нет, ничего такого не бывало, бог миловал. — Евсей перекрестился. — Ну да я в те края токмо по осени або зимой наезжаю. Весной-то и летом дома дел — молоть не перемолоть.

Дальше ехали молча, только поскрипывали колёса, да стрекотали кузнечики. Перелески сменились полями; в высоком разнотравье то тут, то там проглядывали полянки клевера и земляники.

Николай, собиравшийся было продолжить пытать мужика про деревню, отступился. Глядел на крошечные, словно блюдца, островки земляники и думал, как славно было бы остановиться и поискать ягод. Само собою вспомнилось детство, когда босоногим сорванцом, бывало, бегал он от крестьянской работы к точно таким же полянкам за немудреным лакомством. Счастливое время, куда не вернуться ни на час, ни на миг, а ведь иногда так хочется сбросить с себя тяжкий, огрубевший наряд обожжённого опытом, разумного, взрослого человека и нестись, распахнув глаза и раскинув руки, по лугу навстречу такому яркому, живому и удивительному миру.

Фёдор, не имея склонности к романтизму, прикидывал, что телега, на которой они ехали, справная, а лошадёнка — ледащая, под соху не встанет, что сам возница — плут и, видно, барыш пропьёт, что трава на полях перестаивает и надо бы её скосить. Фёдор, сколько себя помнил, всегда был человеком хозяйственным. В молодости он даже хотел поскорей жениться, без большой разницы на ком, лишь бы выделиться из отцовского двора и зажить своей головой и руками. Но на беду, в ту самую пору, когда он уже уговорился с будущим тестем и собирался засылать сватов, приехал господский приказчик и записал его в солдаты. С тех пор не проходило дня, чтобы не думал он о том, как, закончив службу, зачнёт своё хозяйство. Для того в сокровенном месте припасено уж без малого полтораста рублей, для того он и на службу эту жуткую записался — господин капитан положил им унтер-офицерское жалование.